ПОИСК
 



КОНТАКТЫ

Творческий союз тех, кто не хочет творить в стол.
Email: ne-v-stol@yandex.ru

WMID: 251434569561

 

 

УВЕДОМЛЕНИЕ О РИСКАХ

Предлагаемые товары и услуги предоставляются не по заказу лица либо предприятия, эксплуатирующего систему WebMoney Transfer. Мы являемся независимым предприятием, оказывающим услуги, и самостоятельно принимаем решения о ценах и предложениях. Предприятия, эксплуатирующие систему WebMoney Transfer, не получают комиссионных вознаграждений или иных вознаграждений за участие в предоставлении услуг и не несут никакой ответственности за нашу деятельность.

Аттестация, произведенная со стороны WebMoney Transfer, лишь подтверждает наши реквизиты для связи и удостоверяет личность. Она осуществляется по нашему желанию и не означает, что мы каким-либо образом связаны с продажами операторов системы WebMoney.







Главная / Kровью, а не марганцовкой / Оковалок и профессора

Оковалок и профессора

Опись оковалковых злоключений

Злоключение первое. Кефир – женоненавистник

Водка с негромкими, как бы игривыми плесками аккуратно наполнила рюмку до самых краешков, и несколько капелек её заскользили по внешней стороне стопки, оставляя на стекле тонкую прозрачную бороздку. Кефир, довольно покосившись на налитую им только что «спиртягу», протянул руку через весь стол и поочерёдно наклонил бутылку над двумя оставшимися пустыми рюмками.

Так продолжалось банальное и бесповодное студенческое застолье, до крайности дешёвое и сердитое: ни колбаски, ни огурчиков – даже тосты за этим столом бывали редки.

– Чё не пьёшь, Оковалок? – Паша грубо ткнул локтём своего габаритного соседа.

Парень, которого назвали «Оковалком», осушил рюмку быстрее, чем до того их опрокидывали Паша с Кефиром. Закуски на столе не было, и занюхивать потому приходилось чем попало – например, рукавом рубашки или головой рядом сидящего.

– У меня вчера мáфон сняли с «девятки», – беззаботно произнёс Кефир, наполняя рюмки по новой. – Только на ночь оставил её около дома, наутро смотрю – нет музыки… Десятину, значит, не отдал вовремя... Ну, давайте за Артёма, Царствие ему Небесное…

И они исполнили народную традицию «Между первой и второй» с даже чрезмерным, пожалуй, усердием: Паша вдруг закашлялся и принялся хлопать ладонью по столу, хрипло выкрякивая: «Ой, плохая водка, перцовку бы!..»

…Шёл пятый месяц, как Артёма, старого доброго дурачка из оковалковой четвёрки, избили насмерть старшаки в общежитии. Огрубела, очерствела с тех пор жизнь Оковалка, и без того какая-то несуразная: последние годы её проведены среди районной пацанвы, воровавшей мешки с проращённым зерном на местной солодовне… Водку все четыре месяца покупали самую дешёвую, из тех денег, что появлялись после сбыта солода, или из тех, что удавалось поднять Кефиру в зале нелегальных игровых автоматов, замаскированных под безобидные «стимулирующие лотереи»…

– Как же мы не уследили, когда Артёма мочили, а! – сокрушённо выдохнул Кефир. Казалось, что у него в глотке застрял какой-то камень, который мешал ему говорить. – Знал бы я… – Голос его дрогнул, и глаза блеснули слезами. – Убил бы… Всех… С-суки-и…

Паша нервно закачался на стуле, как будто ощутил себя виноватым – а может, всколыхнулась в нём незакусанная водка.

– Слышь… Ты встал утром на пары? – неожиданно спросил он у Оковалка, чтобы перевести тему.

– А как же? Мать не переживёт, если меня вслед за брательником тупорылым в армейку загребут, – тихо ответил Оковалок. – Встал – и марш на лекцию.

– Эге, брат, да ты ботаник типа что ли? – замаслился Паша.

– Молчи давай! – рявкнул Оковалок, отодвигаясь от него подальше.

– Ну-ка, ну-ка? – Кефир насупил брови. – И чем ты там занимался, на лекции своей?

– Профессора слушал… про змею и Адама с Евой… Про целкомудрие какое-то…

– Ч-чего-о?! – раздражённо, но вкрадчиво протянул Кефир. Паша ещё сильнее зашебаршился на своём стуле, словно его внезапно одолела чесотка. Чувствовал этот «чесоточный», что не к добру Кефир злится, опасаться стал, как бы опять рюмки не побили – а то в следующий раз на его съёмной хатёнке приличной тары не останется.

– Как целки могут быть мудрыми, Сквер? – скоропостижно вспомнилось одно из ранних оковалковых прозвищ.

Руки «Сквера» задрожали.

– Ну, как… Как и все другие. Любой, в принципе, человек может стать мудрым.

– Ч-чё?! – ещё грубее бросил Кефир, прогнувшись через стол к Оковалку. – Это бабы-то люди?!

– Дак все мы, типа, люди… И бабы как бы тоже… Меня же вот человек вродь родил-то.

– Тебя матка на свет произвела, понял, да?

Оковалок молча налил себе полную рюмку и залпом выпил её, а за ней следом – ещё одну, даже переливая водку через края. Кефир правильно понял намёк своего приятеля и вдруг раздобрел, когда вместе с Пашей принялся осушать стопки вслед за Оковалком, чтобы сократить дистанцию выпитого.

…А спустя ещё рюмки две-три – Оковалок сбился с их счёта – Паша с Кефиром начали вразнобой горланить под расстроенную гитару: «Не забывайте, не забывайте лагеря, лагеря!» Кефировы пальцы пьяно ползали по ля-минору и ми-мажору, Паша, как в давние школьные времена, решил устроить борьбу с Оковалком, но количественный перевес последнего позволил уложить на лопатки (а заодно и на шторки) соперника и выдрать вместе с куском штукатурки гардину.

Словом, эта пьянка на съёмной квартире закончилась практически так же, как и всегда: начавшись за упокой, она плавно перетекла в беззаботное «за здравие». Паша и Кефир, то и дело убегавшие в туалет, по очереди сменяли друг друга, с каждым разом поминая добрым словом всё более безбашенные, а оттого незабываемые Артёмовы поступки. И лишь Оковалок – то ли водки показалось ему мало – всё ещё ощущал внутри себя тревогу-предчувствие, волновавшую его с тех пор, как Кефир выпалил это озлобленное «ч-чего-о?!». Покинув «хату», Оковалок долго добирался пешим ходом до отчего дома, натыкаясь в вечерней тьме на холодные лужи. Во дворике на его грязные брюки, выхваченные светом еле работающего фонаря, неодобрительно покосились допоздна засидевшиеся за игрой в «дурака» бабушки-соседки; одна из них, ткнув в его сторону клюшкой, зло прошипела: «Смотри, как Оковалок оковаливается…»

В ушах звенело, а виски, казалось, раздувались, точно наполняемые чем-то горячим, колючим, наэлектризованным. В ванной он с неприязнью смотрел на своё отражение в зеркале, залепленном белыми пятнами засохшей зубной пасты: полнощёкое рябое лицо, грязь на носу-картошке, румяная алкогольная полоска под карими глазами. «Так я трезвый или никакой?» – думал парень.

И – алкоголь, не алкоголь – точно вселился в Оковалка незваный бес: минуты две он держал голову под холодным душем, пригубил маминой валерьянки, попытался уснуть, накрывшись подушкой, – но всё ёкала тревога у него внутри, взволновав в голове рой каких-то странных, будто нашёптываемых слов. Оковалок вскочил с кровати, на ощупь выхватил тетрадку из бумажной горки на письменном столе и, наугад раскрыв её, включил лампу. Подпись в углу: «Памяти Артёма Д. посвящается». Из общего потока, заполняющего голову, парень вырвал одно слово, но за него немедленно цеплялись другие, требуя безотлагательно сложиться в предложение, вылиться на тетрадные клеточки. И слова зазвучали в голове, а ручка заскользила по бумаге:

Одиноко не бывает –

Одиноко есть всегда.

И снова в память вернулся Артём – лопоухий, краснощёкий, глупо хихикающий. Вспомнилось, как помогал этому дураку отвозить на велосипеде из леса бревно, из которого планировалось сделать стропила. А однажды Артём, в очередной раз воруя мешок с солодом, улепётывал от охранника и зацепился случайно за торчащую из забора проволоку, но благополучно донёс дырявый мешок до дома, не горюя по поводу того, что почти всё зерно просыпалось. Воистину, дуракам везёт: ливень, который неожиданно начался буквально в то же время, начисто смыл все хмельные следы преступления с дороги и не позволил вычислить злоумышленника… Или ещё случай, обмывал свои права: зима была, мороз, Артём оделся в две пары штанов, а домой вернулся – одной пары как не бывало, да и вторая не его…

Чёрт, а ведь как всё-таки без Артёма жизнь-то испортилась!..

За окном весна играет:

Солнце, тёмный снег, вода.

Трубку сжал в своей руке,

Злой-презлой на всю планету:

«Почему не звóнят мне?»

Ни ответа, ни привета.

Строчка за строчкой – и Оковалок напомнил сам себе вампира, оборотня, одержимого непонятной манией, которая лишает его сна, которую даже водкой не перебить. Было страшно: никто ведь больше не одержим, а он сидел, писал – причём не одну ночь уже, все четыре месяца, как не стало Артёма. Но всё же здесь что-то притягательное было: становилось Оковалку радостно оттого, что это он творит, мыслит, а ни Паша, ни Кефир не знали, что это такое…

Злоключение второе. Дорога дальняя…

Эта весна оказалась гораздо щедрее на погодные парадоксы, нежели все предыдущие вёсны на памяти Оковалка: должно быть, и впрямь сказывалось изменение климата и смещение полюсов, а может, и близость усиленно предрекаемого конца света давала о себе знать. Если март выдал с лихвой большую часть зимних осадков, то апрель с удивительной лёгкостью от них избавился, и уже к середине месяца распустились первые листочки. Что же касается нынешнего мая-месяца, то он решил явно перевыполнить норму марта, и круглосуточные, ежедневные дожди заставляли задуматься: а сколько там, на небе, воды этой вообще помещается?

Когда к остановке подкатил наконец, засвистев тормозами, троллейбус под номером 8, Оковалок даже испугался, увидев, какая огромная толпа хочет втиснуться в эту допотопную развалину, и без того раздутую от пассажиров. Теснимый сырыми локтями и плечами хмурых женщин, подростков и прочих, Оковалок чувствовал, как с «хулиганки» натекает за шиворот холодная вода, но не мог снять и выжать её: так сковывались движения людской смирительной рубашкой.

Ну, хотя бы к своему любимому месту у окна удалось пролезть – ради этого пришлось встать вплотную к стеклу, прижаться к нему грудью и отвернуться от сморкающегося пассажирского салона. После четырёх тяжёлых потуг троллейбус смог-таки оторваться от остановки и с трудом покатиться по улице Прихрамова. Засунув руки в карманы, Оковалок стал надеяться на то, что кондукторша до него не доберётся и последний червонец удастся сэкономить хотя бы на обратную дорогу на «комфортабельной» маршрутке.

«Значит, если Вениамин Валентинович позвонил и пригласил на заседание, значит, какой-никакой интерес я представляю, – думал парень, невидяще глядя в запотевшее от собственного дыхания окно. – Ну, наконец-то выберусь я в люди, наконец-то попаду к единомышленникам. А то так достала эта водка, да универ с солодовней… бытовуха».

– Слышь, пухлóй… Ты, может, на меня совсем ещё ляжешь? – пробасил сзади злой голос. Оковалок, обернувшись на какого-то босоголового грубияна, только бросил в его нахмуренное лицо косой, безразличный взгляд.

«А то всё с Пашей да с Кефиром, а они-то меня не понимают, а эти – поэты! – должны понять. – По скулам Оковалка пробежали с «хулиганки» щекотливые, но приятные капли. – Рассказать бы им, с чего всё началось – как на тетрадной обложке писал в кладовке в новогоднюю ночь… Как днями и ночами стишками Басё зачитывался, когда первый раз втюрился…»

– За проезд, пожалуйста, передаём, – узловатая, в пигментных пятнах ладошка контролёрши требовательно потрепала Оковалка за плечо. Парню пришлось изловчиться, чтобы достать из кармана засаленную десятку и отдать её женщине. Озорник позади исподлобья смотрел, как локоть Оковалка случайно и необидно задевает его.

«Нет, если бы не сестрёнка моя и не её литфак, так бы я знать не знал, что у нас в городе местный литературный журнал есть. Так бы и писал… в стол… да водку глушил… Две недели не пью уже, держусь!»

– Ты слышь, что ль, э? Я те чё сказал?! – И Оковалка грубо ткнули лицом в стекло, ненароком разбив в кровь нижнюю губу.

Оковалок, вновь обернувшись к нехорошему попутчику, примирительно выбросил в его лицо кулак, до этого дружелюбно сжатый в кармане. Стоявшие поблизости пассажиры пошатнулись, облегчённо вскричали, когда коренастое тело обидчика по закону притяжения опрокинулось на них. Билетёрша, мигом углядев произошедшее, загнусавила: «Освободите троллейбус! Короче – все вон!», а какая-то крохотная старушка в чёрном богомольном платке уцепилась за руку лысоголового, пытаясь остановить его, и успокаивающе запричитала: «Ну, пандя-а, пандя-а!1»

…Дорога до редакции литературного журнала была очень долгой.

Злоключение третье. У «профессоров»

Вдруг назад кличут. Велят раздеваться.

– Польта, – говорят, – сымайте.

М. Зощенко, «Прелести культуры»

– Польта ваши сырые сымайте, – брезгливо, как родного, поприветствовала Оковалка молодая сухопарая девушка, с неприязнью оглядев мокрого парня. – Вешалка – вот, всюду!

И, резко отвернувшись, побежала куда-то по своим делам. Оковалок, покосившись в сторону приоткрытой двери редакции, увидел, как за оковальным – тьфу ты! – овальным столом там расселись добрых десятка два молодых (впрочем, и не только) поэтов, внимательно слушавших усатого мужичка в костюме-тройке, который отчаянно жестикулировал руками на фоне стоящего позади телевизора. Они что же, раньше обычного начали заседание? Да нет, вроде на телефоне без пятнадцати четыре, время ещё есть… Оковалок застеснялся входить внутрь, где восседал этот опрятный мужичок, в то время как сам был весь сырой, да и на лице – увидел в зеркале – краснел след преступного посягательства на скуле...

А с другой стороны – да разве не культурная, далёкая от драк, зависти, интриг, этикета и прочей мирской суеты община? Она самая, долгожданная! И парень, повесив на декоративную деревянную вешалку свою ветровку, вынул из кармана скрученную тетрадку со стихами и, солидно откашлявшись, смиренно вошёл в редакционный кабинет.

Два-три поэта мельком покосились на него; один из них, мягкотелый парнишка с густым пушком под носом, как будто испуганно уступил ему стул и пошёл искать счастья на другом. Оковалок занял это неожиданно козырное место – как раз напротив Вениамина Валентиновича, того самого, который членствовал в Союзах писателей и управлялся с поэтическим клубом. Он был и выше, и толще Оковалка и вдобавок зарос тёмно-рыжей поповской бородёнкой, которая непрестанно поднималась и опускалась, потому что хозяин её важно кивал в такт словам человека в костюме-тройке, усевшегося рядышком с Вениамином.

Руководитель клуба узнал вошедшего (Оковалок уже приезжал к нему, чтобы осведомиться о графике и особенностях работы клуба), посмотрел в упор – но после старательно не удостаивал гостя и взглядом и продолжал одобрительно кивать.

Соседка Оковалка – похожая на гота девушка в чёрном средневековом платье – еле слышно прошептала, округлив мистически глаза, что костюм-тройка принадлежит не кому иному, как самомý (фамилию Оковалок так и не разобрал), который был шибко популярным томским лириком, заскочившим в редакцию ввиду задержки столичного рейса. В связи с ограниченностью его времени это был гораздо более особый визитёр, нежели Оковалок, потому для Вениамина Валентиновича ничего больше, кроме машущего руками томского поэта и жадно внемлющей молодёжи, принципиально не существовало.

– Вы аэлиты побольше в журнале печатайте, аэлиты! – назидательно произнёс человек в костюме-тройке, подытоживая получасовой монолог. Встав с места, он энергично тряхнул руку Вениамина Валентиновича. – Пятьдесят процентов модного литературного журнала – стáтии местных профессоров-филологов, краеведов и загробных критиков!

Театрально поклонившись на прощание, он торопливо выскочил из светло-жёлтенького кабинета в сторону долгожданной Москвы, и тишина разрядилась громким гулом голосов начинающих и продолжающих поэтов. Только в этот момент Вениамин повернул свои маслянистые глазёнки в сторону Оковалка.

– Здрассьте, Вень-Аминь-Тиныч, – несколько растерялся под его талантливым взглядом парень.

– Здороваются вовремя, – назидательно произнёс тот. – Ну-с… Стихи ваши где?

Сказано это было так требовательно, что у Оковалка даже ладони вспотели от волнения. Юноша с надеждой сунул тонкую тетрадку руководителю. Поэт кончиками пальцев придвинул её к себе и неодобрительно причмокнул губами, ощутив отсыревшие края листов. Вениамин Валентинович извлёк из нагрудного кармана пенсне, закрепил его на узком носике и принялся жадно изучать первую страничку. Полистал ещё – вторая, третья, половина четвёртой – и после пары минут непреодолимого молчания он с жестом, выражающим разочарование, резко захлопнул тетрадку и повернул к гостю серьёзно-сердитую мину бескомпромиссного офисного босса.

– Так, а теперь насчёт ваших стишков, – членораздельно произнёс руководитель. – Вот это (он опустил пухлую руку на тетрадь) мы никак не сможем счесть за настоящие, полноценные, профессиональные стихотворения. Я не понимаю – вы вообще чем о чём думали, когда везли мне рукопись?! (громкий смех начинающих – и не только – поэтов) Ваши, так сказать, вирши – это и не стихи даже, а просто глупые измышления молодого парня, который и жизни-то не видел, а уже нахально пытается рассуждать о её смысле, о глубинных проблемах нашей постсоветской действительности, да ещё и на Великую Отечественную покушается! (Только что вернувшаяся в редакцию сухопарая поэтесса задёргалась у дверей заливистым смехом – наверное, даже не поняв, чтó, собственно, вещал мэтр.)

Оковалок чувствовал, как вспыхивает его лицо, и даже не осознавал, отчего это – то ли от беспричинного стыда, то ли от внезапной злости. Он смотрел, как насмешливо поглядывают на него молодые и молодящиеся поэты и поэтессы, передавая из рук в руки его тетрадку и читая первую страничку, не листая дальше. Смех поминутно возникал на разных концах овального стола.

– Так… я же не про войну… не про советскость писал, – робко оправдывался Оковалок.

– Давайте пробежимся по тексту. Ну-кс! – Руководитель щёлкнул пальцами, и тетрадка волшебно доплыла до него. – Тэк-с… – Он донельзя сузил глазки. – «…Любовь-морковь: товарищ мой в подъезде, пахнущем мочой, красотку тискает за грудь…» Уважаемый, подъезды мочой не пахнут с тех самых пор, как появились домофоны! Вы что же, порицать вздумали прогрессивные веяния демократического правительственного курса?!

– Вениамин Валентинович, это он думает, что хрущёвки так пахнут! – вставил сидящий с самого края стола чудаковато улыбающийся юноша, с причёской и бакенбардами a’la Александр Сергеевич. Поверх его кудряшек была напялена вельветовая кепка с вышитыми золотыми буквами: «Лауреат премии Ленинградского фестиваля поэзии».

Поэты засмеялись над Оковалком.

– Вот-вот, – руководитель вытер пальцем навернувшиеся на глаза слёзы от хохота. – Дальше… «В районе скамеек и тихих ветров…» Ска-ме-ек... Плохое слово…

– Ой, а почему? – удивлённо спросила девушка-гот.

– Не скамеек, а скамейков! – поведал Вениамин Валентинович. – Парадигма множественного грамматической категории числа не допускает употребление лексемы «скамейка» в Родительном падеже словоформы «скамеек».

Под потолком повисло ошеломлённое и высокое молчание.

– А вот это ваше стихотворение… «Вдохновение», так сказать… «Эпохи и страны возникли вокруг: “Катюша” и танк… бросает в испуг…» Вот она, ваша наивная попытка домыслить Великую Отечественную – а по какому, собственно, праву?! Знаете, что Я (он ткнул себя большим пальцем в левую, особенно мясистую грудь) вам (кивнул мизинцем в сторону Оковалка) скажу? Читайте побольше классики, ф-фу-турист!

Затем, в одухотворённом порыве, Вениамин Валентинович вознёсся со стула во весь внушительный рост и едва не протаранил лысеющей макушкой выполненную в стиле XIX века кичливую люстру. Потирая ладонью едва не ушибленную голову, он объявил, что давненько, то есть никогда не разъяснял молодёжи, что такое классическая литература и каково её существенное отличие от современных тенденций.

И последовала лекция – точь-в-точь такая, которую Оковалок слушал на парах странноватого профессора, который-то и любил озабоченно побеседовать о «целкомудрии». Профессор-то этот ладно, шут с ним: про него студенты говорили, что он глушил портвейн в институтском туалете. Но это: поэт, творец – не ботаник какой-то? – а тоже научно размусоливает о «величайших произведениях искусства, неповторимые личины которых являются полотнами, где талантливою рукою мастера в статическом положении покоя зафиксирована динамика всей нашей жизни, как она есть»! Или Вениамин Валентинович – потомственный алкоголик?

– Да, да! – кивали поэты с полудиким, полудразнящим выражением лица. Кажется, это был какой-то ритуал, давно установленный в клубе. – Совершенно верно!

Тоже практикующие алкоголики?

…Он закончил только тогда, когда, бросив взгляд на величественные настенные часы, также стилизованные под славный век русской литературы, спохватился, что пора файв-о-клокничать. Руководитель подал знак своим верноподданным, чтобы те начали доставать из серванта необходимый реквизит: беленькие чашки с липкими следами недопитого и недосмытого чая, большую пачку с изображением слона и никчёмную кофемолку. Девушки засуетились, расставляя чашки по всему столу и смахивая в сторону смятые листочки стандартного формата с «шедеврами» клубных поэтов.

– Пить чай в пять вечера – давняя у нас английская традиция, – сказал Вениамин Валентинович, первым аккуратно приставляя носик чайника к своему персональному стаканчику. – А нарушать традиции в литературном объединении нельзя. Тем более что чай мы пьём за просмотром городских новостей. – Он протянул руку к тумбочке с телевизором и ткнул пальцем в кнопку «Всё включено», и «телик» обречённо загудел. – Потому и клуб наш в своё время назывался «Чайные пииты».

«Отчего ж не “Новостные пииты”?» – подумал Оковалок.

Вскоре на экране появилось и гладко выбритое лицо молоденького ведущего, отвратное каждому жителю губернии. Над столом заклубился лёгкий парок от множества дымящихся чашек; застукали блюдца, зазвенели ложки, захлюпали поэты, отсасывая чаёк, – и диктор, покорно онемев, информативно о чём-то губошлёпил.

– Кто читать будет? – поинтересовался Лжепушкин в вельветовой кепке.

– Давайте я ему почитаю, – ехидно процедила сухопарая, наградив Оковалка оскалом острозубой улыбки.

Никто не подумал выключить телевизор или хотя бы отхлёбывать потише и пореже, однако вместе с тем её неприязненно нахмурившееся лицо оказалось в центре внимания чайной церемонии.

– «Заглохнет двигатель Вселенной, и вся сожжётся нефть на Солнце – так я, извечно-неизменной, в твой комп влечу через оконце», – потусторонне вещала поэтесса.

Девушка-гот, сидящая рядом с Оковалком, припадочно затрясла головой, зашевелив на себе с иголочки средневековую хламиду, купленную в жутко неформальном магазине или на праздничной распродаже в похоронном бюро2. Оковалок испугался за неё – бесноватая, что ли? – но после услышал, как она комментирует выступление.

– Современно… О любви… Образно… Профессионально… – свистел её шёпот. Оковалок успокоился: видимо, у неё внеплановое раздвоение личности.

– …А мы вот, когда в Ленинграде были на фестивале поэзии, в суши-баре умудрились заблудиться после того, как духовно загрузились на концерте «Бис Band», – делился в это время своими воспоминаниями кудрявый чудак с рядом сидящими почитателями своего таланта. – Вот что значит: поэты – люди шизофренические!

– …Мама, меня в ноябрьскую сетку журнала в следующем году возьмут! – неподалёку, радостно сияя, сообщал по телефону мягкотелый поэт, который недавно уступил место Оковалку. – В каком журнале, говоришь? Да который современной макулатуры журнал!

Стоящая перед Оковалком немытая чашка чифирно ароматилась, и парень ни разу не притронулся к ней, ибо так и не понимал, что же ему делать – телевизор смотреть, чай пить, эту злющую поэтессу слушать или обратить внимание на ценные воспоминания лауреата премии Ленинградского фестиваля? И ещё одна мысль встала в голове: как же ему, новичку, место среди этих профессионалов, «профессоров» занять, чтобы перестали на него, наконец, смотреть как на ребёнка, которого заботливые родители, перепутав детский сад и редакцию, случайно привели сюда – никуда.

Ведь за что, по сути, здесь хают Оковалка? Только лишь за то, что он хотел отделиться от друзей и бросить пить.

– «…Я удалю тебя “ВКонтакте”!» – Худая поэтесса закончила своё стихотворение на проникновенной, почти истерической ноте.

Поэты, мягко поаплодировав выступившей, дружно отвернулись от неё и продолжили свои прерванные гулкие разговоры.

– Мы здесь любительщиной не занимаемся! – подытожил Вениамин Валентинович, сурово сведя брови к переносице. – Мы все стремимся к классикам! – Он широко взмахнул рукой, выбросив ладонь в сторону серванта с чашечками, где среди непочатых ещё пачек чая и распотрошённой фольги из-под шоколадок стояли авторские и коллективные сборнички со стихами членов клуба – маленькие, карманные, голубенькие, беленькие, с коричневыми и жирными отпечатками пальцев на тонких обложках.

А в самой середине серванта, в свободном от чайных принадлежностей участке, к встроенному в стенку зеркалу прижалась общая фотография членов клуба в пластмассовой рамке, сделанная, судя по надписи фломастером на ней, на Невском, во время финала Ленинградского фестиваля поэзии. Здесь они тесно сплотились, будто боялись не уместиться в объектив; некоторые даже обнялись за плечи, а некоторые – улыбались так, казалось, тепло, искренне. Эту фотографию Оковалок заметил, когда был здесь в прошлый раз, позавидовал тогда их поэтическому счастью.

Сейчас он видел в зеркале, что было позади фотографии, спины этих литераторов и своё лицо, постоянно загораживаемое их тонкими эстетическими плечами, и всякий раз отражение его, возникающее в зеркале, было каким-то скисшим, увядшим.

Не понравилось Оковалку такое отражение, и он, выхватив из-под носика Вениамина Валентиновича свою тетрадку, смял её в трубку и с трудом вылез из-за стола. Никто не отодвинул стул, никто не сказал ему ни слова, лишь жидко захихикала в его спину сухопарая. Выйдя из редакции, он накинул на плечи тяжёлую сырую ветровку и со злостью запихал тетрадку во внутренний карман. А потом постучал ладонями по карманам: вот бы накупить сейчас водки, чтобы больше не писались эти бредовые стишки, чтобы не быть похожим на этих… «ботаников», «профессоров»!

Ан нет: последний червонец уже спустил на проезд. Надо до дома пешком добираться, а тут и боженька выдумал над ним пошутить: ещё хлеще разошёлся дождь, как из шланга облило Оковалка, едва он ступил за ржавый козырёк.

И парень народно выругался от накатившей ненависти: этим-то, в редакции, всё легче, у них хотя бы вельветовые кепки есть, а у него «хулиганку», и ту хулиган нечаянно отобрал…

Заключение

Оковалок не появлялся ни на следующем, ни на заследующем, ни на каком другом заседании бывших «Чайных пиитов» в течение трёх лет, но его имя стало нарицательным в стенах редакции как синоним непрофессионализма. Во многом здесь постаралась худощавая злопыхательница, которая успешно вешала ярлыки на людей и получала за это одобрение у коллег; так, «мартовщиной» она называла тот самый непрофессионализм, зато «вениамин-валентиновщиной» нарекалось всё, что входило в сборнички поэтов или даже попадало на страницы журнала.

– Извините пожалуйста, Вениамин Валентинович, а почему ваш журнал называется журналом современной макулатуры? – боязливо спросил очередной новичок, спрятав маленькую головку за последним номером вышеупомянутого издания.

Поэты, как по команде, дружно осмеяли его.

– Вы, простите меня, толковые словари читали, прежде чем начинать писать стихи? – вкрадчиво спросил Вениамин Валентинович, накручивая на палец подросшую за три года бородёнку. – Посмотрите прошлогоднее издание словаря Обжигова, и там вы увидите, что, с учётом инновационных веяний в русском языке, слово «макулатура» семантически трансформировалось и стало, в первую очередь, обозначать культурно значимую, профессионально написанную художественную и/или научную литературу.

…Вениамин Валентинович оставался строго верен фундаментальным классическим традициям, и клуб под его парусом уверенно пришвартовывался к тем же диким берегам, что и всегда. Ну, разве что только на борту появилась пара-тройка новых юнг, да спускались на эти берега сундуки с очередными беленькими и голубенькими, а иногда даже чёрненькими книжечками траурного содержания.

– Я же говорю: мы, поэты, – шизофреники. – Реинкарнация молодого Пушкина дурашливо пожала плечами и изящно вытащила из кармана тонкую «дамскую» сигаретку; щёлкнув зажигалкой, он отвернулся от стола, и самозабвенно затянулся приторным дымком.

Лопоухий новичок беспомощно заворочал головой, словно ища поддержки, но все, как и всегда, были заняты либо обсуждением ещё более последнего Ленинградского фестиваля, либо прослушиванием сентенций руководителя.

И почему-то получалось так, что сидящий рядом с ним кудрявый чудак выдыхал дымок прямо на него, хотя поэт и старательно отворачивался в сторону.

– Да, и то, что вы там пишете в своих стишках – полнейшая мартовщина, – произнёс Вениамин Валентинович, закрепляя на носу пенсне и мучительно вглядываясь в маленькие буковки, напечатанные на обрезке от страницы A4. – «Наследием сих чувств пленённый, как прежде, я любил бы вас…» Ну что за девятнадцатый век, а?

– Вениамин Валентинович, файв-о-клок! – тревожно задрожала девушка-гот, всколыхнув на себе своё средневековое одеяние.

Как и три года назад, стол заполонили чашки и пачки с изображением слоника, а воздух – чайные ароматы и многоголосый нестройный разговор. Новичку вкупе с немытым стаканом были преподнесены и новые, дебютные книжки молодых и не очень авторов, добившихся своей первой публикации регулярными вступительными взносами и усердной работой в клубе, длившейся не один год. Лупоглазый школяр сперва растерялся от такой неожиданности, но после подключился к общему процессу и старательно принялся пить чай и читать поэтические строчки.

И тогда выражение этого лица изменилось на благоговейное. «Какие вы вениамин-валентиновщины! Как бы мне до вашего уровня доползти!» – словно говорило это несмышлённое лицо.

…Закончив чтение – в тот момент уже вовсю сонно жужжал телевизор – новенький протянул сидящей напротив него худощавой девушке книжки.

– Положи их, пожалуйста, в сервант.

– Не положи, а поклади! – поучительно, совсем как Вениамин Валентинович, произнесла сухопарая поэтесса. – Парадигма императива…

– Какого аперитива? – захлебнулся слюной неофит.

– Ну-ка тс-с-с! – властно зашикал руководитель, тыкая безбатарейным пультом в панель кнопок на телевизоре с целью добавить громкости.

В этот раз он удачно включил новости, как ни странно, на культурной волне, где демонстрировался сюжет о кульминации ежегодного Фестиваля поэзии, причём на этот раз речь шла не о Ленинградском, а о Московском, самом-самом, куда Вениамин Валентинович даже не смел посылать рукописи своих подопечных. Куда им? Туда даже томских с грехом пополам отсылают!

Там, в престижном литературном зале имени Горького и состоялся финал, прикованы к которому были объективы камер центрального (центрального!) телевидения, а в состав жюри, если верить фактам, входили такие имена, такие величины! И поэты там участвовали со всей России и ближнего зарубежья – их под сотню набралось.

Вот уж где аэлита так аэлита!

И все даже стучали чашками, хлебали пореже и потише и почти не разговаривали – ждали вместе с Вениамином Валентиновичем имя победителя.

– Гран-при присуждается… пятикурснику технической академии из… – И ведущий вечера, выдержав театральную паузу, объявил город – тот, в котором чаёвничали Вениамин Валентинович и его желторотики. А затем, ещё поинтриговав, провозгласил: – Борису Мартову!

Застыли, заморозились вдруг «профессора», когда узнали они в крупной фигуре триумфатора Оковалка, когда увидели, как вручают ему диплом в богатой, деревянной, застеклённой рамке, как дружески жмёт ему руку знаменитый Президент фестиваля. Чашки с чаем повисли в воздухе – некоторые на полпути ко рту, а некоторые уже у самых губ. Бокальчик Вениамина в резном подстаканнике выпал из дрогнувших пальцев и раскололся на столе, залив драгоценные рукописи его новой книги светло-карей кляксой.

Лопоухий новичок со здоровым недоумением смотрел на случившуюся с поэтами метаморфозу, не понимая, почему все вдруг так испуганно, так неожиданно занемели, словно застигло их врасплох известие о том, что на подходе настоящий ревизор с последствиями…

Автор Алексей Иванов

© Copyright 2009 Творческое сообщество!
www.webmoney.ru