ПОИСК
 



КОНТАКТЫ

Творческий союз тех, кто не хочет творить в стол.
Email: ne-v-stol@yandex.ru

WMID: 251434569561

 

 

УВЕДОМЛЕНИЕ О РИСКАХ

Предлагаемые товары и услуги предоставляются не по заказу лица либо предприятия, эксплуатирующего систему WebMoney Transfer. Мы являемся независимым предприятием, оказывающим услуги, и самостоятельно принимаем решения о ценах и предложениях. Предприятия, эксплуатирующие систему WebMoney Transfer, не получают комиссионных вознаграждений или иных вознаграждений за участие в предоставлении услуг и не несут никакой ответственности за нашу деятельность.

Аттестация, произведенная со стороны WebMoney Transfer, лишь подтверждает наши реквизиты для связи и удостоверяет личность. Она осуществляется по нашему желанию и не означает, что мы каким-либо образом связаны с продажами операторов системы WebMoney.







Главная / Немного мистики / История семи курсантов

История семи курсантов

Эту историю я услышал еще в советские времена. Ехал в командировку в Хабаровск. Дорога дальняя; под стук колёс мне её и поведал случайный попутчик. Он был начальником торговой базы в каком-то медвежьем углу; но не скрывал, что его нынешняя синекура – лишь бонус за «…службу в органах. Скоро на седьмой десяток пойду! Вот и дали подзаработать на старость», - комментировал он свой статус.

Вот его рассказ:

- Под Кенигсбергом меня шарахнуло так, что полгода в госпиталях провалялся. Для фронта уже не годился. Вот и послали меня на Дальний Восток охранять пленных япошек – их в то время там было видимо-невидимо.

Проблем у нас никаких с ними не было. Народ очень дисциплинированный. Скажешь - в огонь прыгать, он и прыгнет – лишь бы начальник приказал.

Мы с напарником водили на лесозаготовки бригаду человек в 40-50. Вместо толмача у нас был один японец – тоже пленный, но старый уже, лет под 60. Говорил, что еще в царские времена фирма его отца вела дела с Россией, и он подолгу жил во Владивостоке – вот и выучил русский язык. А когда пришла пора отправлять пленных япошат домой, этот старый самурай обратился к начальнику лагеря: говорит, что православный, боится, в дороге помрёт, и хочет исповедоваться у русского священника.

Надо сказать, что политика в отношении Японии в то время менялась. Наше руководство считало, что японцы злы на США за Хиросиму и Нагасаки, и смотрело на них почти как на союзников. Поэтому и с пленными велено было обращаться помягче.

Вызвал меня к себе начальник лагеря и велел отконворировать старого самурая к одному дедку. Тот жил на поселении еще с двадцатых годов – тогда много попов отправили в наши края, чтобы в центре не бедокурили.

Конечно, старого самурая можно было бы и одного отпустить – куда он в тайге денется? Сам в случае чего прибежит! Но начлаг меня предупредил: мол, хоть никто и не верит, что у японцев до войны в наших краях разведывательная сеть была, но кто знает? Вдруг япошка к попу не так просто просится? Не зевай – приглядывай!

И на самом деле: поп нас словно ждал. На меня даже не глянул, а к японцу совсем как в старые буржуйские времена обращается. Мол, чего вам угодно, сударь?

А япошка по стойке «смирно» встал, оправился и говорит, что, так и так, привела его большая нужда: может ли один русский священник снять проклятие другого русского священника?

Оказалось, что мой самурай участвовал еще в Цусимском бою. Был он в то время курсантом и плавал на какой-то учебной посудине. На второй день их послали добивать гибнущие русские корабли и спасать утопающих.

Вскоре они наткнулись на одну из таких развалин: кренясь от торпедной пробоины, старый крейсер медленно полз в сторону ближайшего берега.

- При нашем появлении люди с его борта стали бросаться в воду; офицеры бегали по палубе и стреляли в воздух из револьверов, - рассказывал старый японец священнику, объясняя свою странную просьбу. - Мы тоже спустили шлюпки, так как было ясно, что русский корабль вот-вот опрокинется.

Нас было семеро – все курсанты морского училища: шестеро на веслах и я – на руле. Почти сразу же подняли из воды нескольких русских матросов: они были злы и страшно ругались на собственных командиров, которые не дали им перед гибелью судна разграбить винный погреб. Обещали, что «вот кончится война», и они «покажут, кому надо».

Сильное течение быстро разносило спасающихся в разные стороны; мы подняли из воды еще двух или трёх моряков и решили возвращаться на «Садо Мару». Когда мы приблизились к месту гибели крейсера, заметили еще одного тонущего. Это был священник – из тех, которые в то время плавали на каждом русском корабле. Он отчаянно барахтался и размахивал руками; но тяжелая ряса тянула его на дно. К моему изумлению, русские матросы начали кричать ему оскорбления и пожелания гибели, а когда мы подошли к ним вплотную и я уже протянул руку, чтобы втащить его на шлюпку, один из русских вдруг выхватил у загребного весло, вырвал его из уключины и с силой ударил старика по черепу.

Все произошло настолько быстро, что мы не успели даже взяться за оружие; священник взмахнул руками и скрылся в окрашенной кровью пене, успев выкрикнуть напоследок проклятие, от которого даже разъяренные матросы сразу притихли. При моем знании русского языка я не смог его толком перевести; понял только, что нам предстоит гореть в огне также, как тонет в воде этот поп…

- Поначалу японцы не придали проклятию значения, - продолжил рассказ мой попутчик. – В должные сроки они были произведены в офицеры. А тот из них, у которого матрос вырвал весло, чтобы убить священника, даже получил почётное назначение: заместителем командира кормовой башни главного калибра на флагманский броненосец японского флота «Микаса». И надо же: всего через две недели после заключения Портсмутского мира «Микаса» взорвался! Причем рванула именно кормовая башня. Погибло около 600 человек, в том числе и молоденький мичман, спасавший русских морячков в Корейском проливе.

Мало того, через два с половиной года взлетел на воздух еще один японский корабль – крейсер «Мацусима». И на нем служил один из тех бывших курсантиков, на которых пало проклятие русского попа. И вот ведь какое дело: до «Микасы» и «Мацусимы» ни на одном из японских кораблей никогда еще не было внутренних взрывов!

Броненосный крейсер ЦукубаНо лишь после того, как на рейде Йокосуки взорвался броненосный крейсер «Цукуба», до  япошек стало доходить, что дело не просто: взрыв на этот раз произошел в носовой башне главного калибра, которой командовал еще один гребец с шлюпки, не спасшей русского священника!

Точку поставил взрыв на первом японском дредноуте «Ковачи». Троих уцелевших курсантов всеми правдами и неправдами списали с боевых кораблей и отправили на берег, причем подальше от всяких снарядов и зарядов. Мой лагерный знакомец в течение 20 лет преподавал в морском училище строевую подготовку и владение холодным оружием. Причем нельзя сказать, что японцы не пытались разобраться в причинах взрывов на своих кораблях. Удалось установить лишь, что ни одной диверсии не было. Проникновение диверсантов на японские корабли исключалось; кроме того, не было обнаружено следов подрывного устройства, ни в одном из случаев никто не слышал предварительного взрыва адской машинки, инициирующего подрыв корабельного боезапаса. Получалась натуральная мистика: порох в крюйт-камерах судов, на которых служили товарищи моего лагерного подопечного, как бы возгорался сам собой, вознося в небо и огромные корабли, и сотни человеческих душ!

После того, как Япония вступила в войну с Америкой, флоту понадобились офицеры. История о русском попе и семи курсантах к тому времени уже подзабылась, и мой самурай и оба его уцелевших приятеля вновь оказались на активной службе. И это не замедлило сказаться на потерях микадского флота. В мае 1942-го взорвались кормовые башни на линкоре «Хиуга». Хотя никто не погиб и повреждения корабля были не слишком сильные, на следующий день вестовой нашел одного из офицеров в своей каюте с распоротым животом. Бывший курсант, решив, что взрыв – следствие наложенного на него проклятия, сделал себе харакири.

В 43-м году взлетел на воздух «Муцу» - один из самых мощных японских линкоров. Из семи курсантов, бывших в спасательной шлюпке на следующий день после Цусимскго сражения, в живых остался только один.

- Я понимал, что мне также надлежит совершить харакири и прервать таким образом цепь трагиечксих случайностей. Но бессмысленная смерть в то время, как весь народ изнемогает в борьбе с варварами, претила мне. Кроме того, мне пришла в голову мысль, что другой православный священник сможет снять проклятие, наложенное тогда, в Цусимском проливе.

В старинном портовом городе Нагасаки проживало немало христиан. Обстоятельства моей службы были таковы, что только в августе 1945 г. мне удалось получить краткосрочный отпуск, и я немедленно вылетел транспортным самолетом в Нагасаки в надежде найти среди тамошних верующих православного священника.

Мы были еще довольно далеко от города, когда пилотов нашего самолета ослепила яркая вспышка, и все мы увидели поднимающееся к небу громадное грибовидное облако. Нагасаки больше не существовало. Вместе с ним рухнули все мои надежды на избавление от проклятия.

Ища смерти, я перевелся в морскую пехоту. В Корее попал в плен. Может, это судьба?.. – во время всего рассказа старого японца попик, к которому мы пожаловали, был абсолютно невозмутим. После завершения самурайской исповеди он вполне буднично пробормотал, что «Господь покарал грешных и теперича проклятье можно и снять», мол, всего-то и дел, что сходить ему в соседнюю комнату и надеть парадную рясу.

- Ты что же, все эти японские названия так – влёт – и запомнил: «Мацусима», «Микаса»? – недоверчиво спросил я рассказчика.

- Зачем «запомнил»? Мне же следить за ними было велено! Я все, слово в слово, в блокнотик записывал. А потом, когда выбился в чины и у меня появились возможности, я всю эту историю до последнего словца проверил. И всё совпало! Название кораблей, места гибели, даты!

- И что же? Снял поп заклятие?

- А вот этого сказать не могу. Едва священник вышел переодеться, мой японец сразу как-то напрягся. Лицо его посерело и по щекам текли крупные капли пота; глаза стали тусклыми и замерли на одной точке. Так часто бывает со смертельно раненными – чего-чего, а этого я на фронте насмотрелся.

Но через минуту дверь распахнулась, и на пороге стоял наш попик в порыжелой рясе и побитой молью скуфейке на голове; за ним желтовато светился в пламени свечей ряд икон.

- Иди сюда, - сказал он японцу. Я с самого начала подозревал, что поп слегка навеселе: к вечеру в наших краях – заурядное дело! И только японец двинулся к нему, он слегка качнулся, пламя свечи в его руках коснулось свисающей в дверном проёме шторы, и та вспыхнула.

Огонь распространился моментально; через секунду дым валил уже от старых дощатых стен; горели занавески. Я сорвал с себя шинель и стал хлестать ею по языкам пламени, но огонь не унимался. Пожар разгорался так быстро, словно всё вокруг было пропитано керосином.

Чувствуя, что пламень уже охватывает меня, я метнулся к двери и выскочил наружу. Последнее, что увидел, - это то, что старый японец с невозмутимым лицом входит в охваченную огнем комнату с иконами.

Через полминуты все было кончено: над избёнкой «вольнопоселенца» вдруг поднялся огненный столб, будто в подвале взорвался пороховой склад, а когда он опал, от жилища остались только головни и черная яма среди них.

- Трупы обоих потом, конечно, не нашли?

- Почему? Приезжал следователь, всё обнаружил: и того, и другого. Обуглились, конечно, но узнать можно вполне…

- Странно, - пробормотал я после минутного молчания: - У нас сколько «ИмператицаМария» взорвалась, а до сих пор шум не унимается: сама взорвалась? Или немцы подорвали? А них целый флот погиб, а они – ни гу-гу.

- Азиаты! – коротко бросил мой попутчик. – У них фатализм в крови. Мол, что судьба даёт, то и должно быть, и нечего нюни разводить!

- Но ведь корабли у них больше не взрываются.

- Не взрываются, - подтвердил собеседник, разливая по стаканам остатки коньяку. – Но какой у них сейчас флот?

© Copyright 2009 Творческое сообщество!
www.webmoney.ru