ПОИСК
 



КОНТАКТЫ

Творческий союз тех, кто не хочет творить в стол.
Email: ne-v-stol@yandex.ru

WMID: 251434569561

 

 

УВЕДОМЛЕНИЕ О РИСКАХ

Предлагаемые товары и услуги предоставляются не по заказу лица либо предприятия, эксплуатирующего систему WebMoney Transfer. Мы являемся независимым предприятием, оказывающим услуги, и самостоятельно принимаем решения о ценах и предложениях. Предприятия, эксплуатирующие систему WebMoney Transfer, не получают комиссионных вознаграждений или иных вознаграждений за участие в предоставлении услуг и не несут никакой ответственности за нашу деятельность.

Аттестация, произведенная со стороны WebMoney Transfer, лишь подтверждает наши реквизиты для связи и удостоверяет личность. Она осуществляется по нашему желанию и не означает, что мы каким-либо образом связаны с продажами операторов системы WebMoney.







Бронебойщик

- Как же тебя, Жорик, на войну артиллеристом-то взяли? – тая лукавую ухмылку в усах, спрашивал дед Горилыч. – Ведь, чтоб из пушки стрелять, арифметику надо знать! Трубки рассчитывать, прицел, квадрант!

 - А на хрена мне, Горилыч, твой квадрант? Я ж у сорокапятки служил! Там тебе арифметика не нужна! Откроешь затвор и через ствол смотришь, как «Тигра» на тебя прёт. Как уже ничего, кроме него не видно, только и успей заорать: «Снаряд!» - и тут уж или ты его, или он тебя!

 - Так, дядь-Жор, ты ведь его? Всегда? – тая дыхание, переспрашивали мы, хотя историю эту слушали уже в сотый, а, может, и в тысячный раз.

 - Не всегда, - криво усмехался Жорик и ронял голову с красивым цыганистым седоватым чубом.

 На дворе стояли шестидесятые. Великая Отечественная была уже легендой, и мы, мальчишки, каждодневно играли на засаженном акациями участке двора между песочницей и помойкой то в «Сталинград», то в «партизан и карателей». И с трудом верилось, что беспутный, через день пьяноватый Жорик – это и есть человек той легенды. В полной мере мы сознавали это только по утрам 1 мая, когда Жорик, трезвый как стеклышко, выходил на демонстрацию: просветленный, с взбитым над головой седоватым чубом, в габардиновом пиджаке, одетом прямо поверх майки, но с такими орденскими планками на нагрудном кармане, что даже самые неприветливые милиционеры всей нашей округи отдавали ему честь.

 Жорик был действительно героем. Сначала служил наводчиком противотанковой пушки, потом командиром.

 - Он ведь как, гад, действует, - Жорик жестикулировал тонкими, будто у пианиста, пальцами, пока Горилыч наливал в мутноватые «стекляшки» самогонку. – Нет ведь, чтобы прямо на тебя переть! Он к тебе змейкой подкрадывается! То влево отвернет, то вправо. Чтоб снаряд не прямо в лоб попадал, а под углом! Тогда он от брони отскакивает! Поэтому и квадрант никакой не нужен! Стрелять-то – бесполезно!

 А потом он метров на сто подойдет и как даст газу! И прямо на тебя! Тут уж, даже если ты его, то все равно – он тебя тоже! – один раз немецкий танк с сорванной башней и мертвым экипажем с разгону таки наехал на жорикову пушку. Самого его взметнувшейся станиной, словно катапультой, отбросило метров на 15. Весь остальной расчет так и остался под горящим танком среди искореженного железа раздавленного орудия.

 - А немцев ты, дядь-Жор, видел? – обязательно, по заведенному ритуалу, спрашивали мы.

 - Немцы? А что на них смотреть? Люди как люди! Знай себе бегают! Только кричат не по нашему. А так – все равно понятно. «Форверц» - вперед! «Ахтун» - спасайся! Э-эх! – встряхивал чубом дядя Жора, поднимая стекляшку. – Восемь расчетов похоронил! А у самого – хоть бы царапинка!

 - Давай! – выдыхал Горилыч, поднимая свою склянку в ответ. – За упокой их душ! – Горилыча мы, пацаны, очень жалели. В детстве он упал с крыши сарая и так сломал себе ногу, что ее ему ампутировали, что называется, «под самый корешок». Из-за этого после школы он пошел не на завод учеником слесаря, а в портняжки, а на войну его и вовсе не взяли. С точки зрения нас тогдашних это было большим несчастьем: как же! Даже в немцев человеку пострелять не довелось!

 Кроме нас, Горилычу во дворе сочувствовали все. Говорят, в войну он со своей одной ногой стал «миллионером». А потом государство у него все отняло. Из-за чего ему по русской доброте душевной и сочувствовали.

 Сам Горилыч про историю своего богатства рассказывал охотно, ничего не тая и лишь лукаво щуря левый глаз:

 - Как я разбогател? Да просто! Пока Жорка с другими пацанами на фронте мытарились, тут, в тылу, садома настоящая была! Здесь тебе и комендатура, и лагерь учебный, и госпиталь, и везде офицерья – видимо-невидимо! И майоры, и полковники, и генералы даже были! И всякие инспекции! По полгода и больше сидели! Уж как они тут жили! Как жили! Чуть не балы-маскарады им устраивали! Фуршеты! А что? Вон, сестричка из госпиталя – ей что? Целый день из-под ранетых кровавые тряпки да утки выносит, а вечером как не гульнуть? Если с майором или полковником? Всё будет, чем сухую корочку детишкам намазать! Иначе при тогдашних пайках ноги вмиг протянешь! – при этих словах дед Горилыч лукаво подмигивал нам, малолетним. - А майору или полковнику, чтобы перед девками форсить, каждому мундир новый сшей, костюм гражданский изготовь, да еще один такой, чтобы снизу непременно бриджи, а сверху пиджак! Сукна я в то время извёл! И драпа, и бибера, и драдедама! А особенно в ходу английское шинельное было! Тонкое! Но теплое! Его эти офицеры, особенно которые из инспекций, мотками везли! «Второй фронт»! Или цельные шинели. Они у англичанов короткие были, только чтоб задницу прикрыть! Полы чуть-чуть подрежь, подруби, и готовый пиджак! – и мы, малолетки, живо представляли себе, как наш Горилыч, лихо цокая протезом, крутится с портновским метром и огромными ножницами вокруг нафабренных и напомаженных тыловых офицеров. Правда, в книжках про войну другое писали: о том, как генералы сами корпуса в атаку водили, а полковники в окопах сидели, но мы в наши шестидесятые легко совмещали прочитанное и услышанное. Решали про себя так: посидит этот полковник и майор в окопе, посидит, подстрелит немца или подобьет танк, ему премию мотком английского сукна дадут, и он сразу в инспекцию к нам едет, чтобы Горилыч ему костюм или униформу новую сшил!

 Судя по всему, разбогател Горилыч на этих майорских и полковничьих мундирах несметно. И стал скупать квартиры в своем же дворе. Давал он нищенствующей вдове или солдатке немного денег, она подписывала ему «купчую» и платила квартплату, прямо как какому лендлорду. Отчего он богател еще больше. И Горилычем его прозвали за то, что он, впридачу ко всему, гнал самогонку, или как он ее называл, «горилку», и приторговывал ею. В общем, мироедом он был. Но никто на него особенно зла не держал. Видно, не злым мироедом он был. А к концу войны ему уже половина двора принадлежала.

 - Это по какому же закону тебе, дядя Горилыч, квартиры-то разрешали скупать?

 - Не знаю я, мальцы! В то время все просто было! Это сейчас сложно стало! А тогда… Когда у власти проблемы, народу лучше живется. Не до народа ей тогда, власти-то, было! Жируй, работай, богатей! А вот когда война кончилась, так за нас и взялись… И как взялись!

 - Как? – переспрашивали мы, испуганно тараща глазенки.

 - А никак! – суровел на секунду-другую Горилыч. – Вызвали, куда надо, да приказали сдать все квартиры государству. Пожировал, мол, и будя! – но, чувствуется,  Горилыч на государство не обижался, жизнь принимал как игру: сегодня повезло, а завтра – нет, вот и все! И через секунду уже окликал пригорюнившегося дядю Жору:

 - Ну, что, еще по стекляшечке? – из всех мужчин в нашем дворе войну пережили только они двое, и дружить им, таким разным, все равно было больше не с кем. Вот и выпивали они по вечерам за поленницей дров на заднем дворе, попутно балуя нас, пацанят, своими байками.

 Главная же забава начиналась, когда Жорик ругался со своей женой Веркой – ослепительно красивой, похожей на артисток сороковых-пятидесятых годов: курносая, справная, с волосами, скрученными в крутые, как стружка из-под рубанка, завитушки. Ругались они регулярно, и повод для скандалов у них был один: Жорик очень хотел сына, а Верка одну за другой рожала ему дочерей. Скандалить они обычно выбегали из своей полуподвальной квартиры-норы на улицу. Жорка хватал Веру за бретельки ее очередного сарафана и таскал по двору, ругаясь так, что бабульки затыкали нам уши, а Вера молотила его твердыми кулачками с выпирающими, как лесные орешки, костяшками, и визжала дурным голосом. Потом вырывалась, убегала рыдать к подруге, запиралась и кричала в полуоткрытую форточку снующему по двору мужу:

 - Мерзавец! Сатрап! Пьянь! Всю жизнь мою заел! – дядя Жора, выпустив пар, добрел, уходил в дальний угол двора и каялся там перед нами, малышней:

 - Вы, ребят, не думайте, что я такой! Эт-то я от того, что у меня сына нет! Мне бы пацанёнка! Я б и пить бросил! Не для радости ж пью, а по привычке! А фронте без этого нельзя было! Как идти к этой сорокапятке, так полкружки спирту непременно и тяпнешь! Чтоб тебя не трясло, как ту лошадь, которую оводы кусают! Потому как только встал ты у неё к прицелу, так больше и не знаешь, будешь жить в следующую минуту, или разнесет тебя в клочья! Или замесит гусеницами так, что мозги с кишками перемешаются! – в конце концов, достал-таки он свою Верку скандалами из-за сына. Думала-думала она, а потом плюнула на все и созналась. Мол, «дочери, Жор, у нас с тобой по твоей, мужской, вине рождаются, а не по моей женской! Чего зенки вылупил? Не веришь что ли? Поехали, покажу! На той неделе уж сыночка моего из армии встречать будут!» - оказывается, пока Жорик на фронте «Тигры» через ствол сорокапятки выцеливал, Вера не удержалась, «гульнула» и принесла «в подоле» мальчонку. А в мае 45-го, когда всех стали с фронта домой отпускать и Жорик написал, что едет, от греха подальше сплавила сынишку к бабке в деревню. Там он и рос вдали от проблем городской и семейной жизни.

 Вечером того же дня, когда мы, малышня, прискакали к поленнице, там, скрипя зубами и дёргая небритым кадыком, фронтовик дядя Жорик душил инвалида деда Горилыча:

 - Скажи, гнида! От тебя? От тебя, гадина? Больше ж не от кого!

 - Жорик, браток, да ты что? С ума сошел? – хватал воздух покрасневшим зёвом Горилыч. – Какие у меня дети! Инвалид же я! Инвалид!

 - От кого же? От кого, ирод царя небесного? Говори! – и тут Горилыч вырвался, приник слюнявыми губами к жоркиной шее, что-то шепнул, опасливо косясь на нас.

 Жорик сразу и осел.

 - Не врешь? Забожись!

 - Христом богом тебе клянусь! Сам лично сюда с инспекцией тогда приезжал! Тут ему такую гулянку устроили! С салютом в честь взятия не то Киева, не то Минска! Прямо в госпитале, на втором этаже гуляли!

 - Не может быть! Не может быть! – шептал посеревшими губами дядя Жорик.

 Велика сила чинопочитания в русском человеке! Услыхав со слюнявых горилычевых губ имя отца веркиного сына, Жорик буквально переменился. Проникся к жене прямо-таки пиететом. Летом спал прямо во дворе на ватнике за поленницей. Зимой, говорят, на раскладушке в прихожей. Внебрачного сына выписали из деревни, прописали в своей норе и устроили учиться в техникум. Теперь если Жорик пил, то только втихаря и по выходным, запершись в сарае. Скандалов – никаких! Всю получку - лично в веркины руки!

 И руководство оценило такие перемены. Сначала портрет Жорика повесили на заводской доске почета, а потом ему, как многодетному папаше, дали новую квартиру в строящемся микрорайоне. Больше мы его не видели.

 Я дед Горилыч вскоре умер. Хотя и не старый был еще. Тогда нам во двор стали проводить газ, ставить на кухнях новые конфорки. Как и полагается, всем мирком отметили это событие. А наутро нашли деда Горилыча в его квартире мертвым. То ли просто забыл закрыть газ – из-за отсутствия привычки к новому оборудованию, то ли специально отравился.

 Действительно, ради чего ему было жить? Жениться – не женился, детей нет, пенсию ему не платили – наверно из-за «миллионерского» прошлого. Костюмы, и те перестали заказывать! Зачем? Открыло через улицу государство пошивочное ателье – там костюмы хотя и все на одно лицо, но с одной примеркой и дешевые. Кому в те стремительные шестидесятые достанет терпения ждать, пока дед Горилыч вволю начешется языком за пять примерок, да подгонит каждую складочку?

 И не на что бывшему миллионеру стало жить, и не зачем. Даже язык почесать не с кем. Да и на похороны его пришел один только веркин сын. Шел за гробом, в сером дождевике, не в Жорика высокий и сутуловатый. Кто знает, может быть, и был он на самом деле горилычевым сыном? И старый инвалид только выдал его за генеральского отпрыска, желая обеспечить своему дитю при Жорике лучшее будущее?

© Copyright 2009 Творческое сообщество!
www.webmoney.ru