ПОИСК
 



КОНТАКТЫ

Творческий союз тех, кто не хочет творить в стол.
Email: ne-v-stol@yandex.ru

WMID: 251434569561

 

 

УВЕДОМЛЕНИЕ О РИСКАХ

Предлагаемые товары и услуги предоставляются не по заказу лица либо предприятия, эксплуатирующего систему WebMoney Transfer. Мы являемся независимым предприятием, оказывающим услуги, и самостоятельно принимаем решения о ценах и предложениях. Предприятия, эксплуатирующие систему WebMoney Transfer, не получают комиссионных вознаграждений или иных вознаграждений за участие в предоставлении услуг и не несут никакой ответственности за нашу деятельность.

Аттестация, произведенная со стороны WebMoney Transfer, лишь подтверждает наши реквизиты для связи и удостоверяет личность. Она осуществляется по нашему желанию и не означает, что мы каким-либо образом связаны с продажами операторов системы WebMoney.







Главная / Альтернативная история / "Наше всё" как штирлиц своего времени

"Наше всё" как штирлиц своего времени

Человек по своей природе – собиратель. Причем эта склонность к собирательству в человеке легко перерастает в страсть или даже манию. Не сказать, чтобы болезненную. Скорее, - приятную, доставляющую даже некое подобие эротического наслаждения. Очевидно, способность к этой метаморфозе досталась нам от наших далёких прапрапредков, которым без этого таланта к переходу, к распаливанию в себе страсти к методичному выполнению вполне тривиального, обыденного дела было просто не выжить. Шел такой пра-пра по лесу, подбирал себе корешки: раз корешок, два корешок! Вот еще парочку про запас! Теперь вот эти подберём! А как вон без тех?! И без вон тех?! А тут вон сколько съедобных корешков! Ух, какая куча здоровая получилась! Но надо еще в соседний лес сбегать, там еще больше корешков! – и чем больше такой пра-пра корешков собирает, тем труднее ему остановиться; в мозгу его начинает действовать какая-то усиливающая обратная связь: себе набрать, на случай неурожая припасти, всё племя накормить, соседей не забыть; чем больше куча, тем дольше жизнь – своя, близких, рода, племени!

Правда, порою получается так, что сосед его давно уже освоил выращивание зерна, огородничество, а наш бедолага все собирает и собирает свои корешки, переполняясь гордостью и наслаждением от вида нагромождаемой кучи.

В современной нашей жизни отголоски этой мании проявляются в коллекционировании – марок, значков, общественных должностей или титулов, денежных знаков, пароходов, газет и заводов, разных видов оружия, любовниц и любовников и т.д. – часто, - с абсолютной утратой смысла.

Задуматься над этим парадоксом заставил Валентин Мануйлов – известный эрудит, редактор и издатель журнала для вольнодумствующих пензенских (и не только) интеллектуалов «Парк Белинского», подкинувший нашему кружку зоилов  http://7iskusstv.com/2013/Nomer4/Fridkin1.php ссылку на очерк Владимира Фридкина в журнале «Семь искусств» «Гибель Пушкина», Мол, гляньте-ка, ребята, сколько материала, какая кропотливая работа с каждой фразой, точкой и запятой! Сколько новых идей можно извлечь из, вроде бы, уже изъезженной вдоль и поперек фактуры 180-летней давности!

И, на самом деле,  приходится только удивляться той удивительной скрупулезности, с которой собраны и подобраны «корешки», уложены в удивительно правильную горку, причем с тем неизбежным и более чем хрестоматийным выводом о том, что «наше всё», что бы там ни говорили и в какую бы мозаику не укладывались бы факты, был сосредоточием всех возможных добродетеделей; его супруга – тоже; варианты же возможны лишь в нюансах типа: «был ли Дантес отпетым мерзавцем или же всё-таки искренне любил в Наталью Николаевну и орудовал под влиянием страсти?»  «Была ли она к нему абсолютно равнодушна, или все-таки страсть юного эльзасца находила в ее сердце платонический (ни в коем случае не более того!) отклик?»

Сочетание этой скрупулезности, правильности и хрестоматийности просто совращает на попытку прорастить свое «зерно».

Действительно, к чему такая дотошность в переборе фактов, исследовании чужой переписки, если наиболее главным, убойным аргументом всей этой истории было то, что в течение первой половины 1836г., когда якобы и всполохнул безумный роман Дантеса и Натальи Николаевны, последняя была беременна? А во вторую половину года, со всей очевидностью, она оправлялась после трудной беременности и тяжелых родов? И ей едва ли было до ухаживаний залётного кавалергарда, если таковые ухаживания и имели место? И что те письма, в которых юный Дантес хвастает перед Геккерном своими амурными победами, не содержат ни имени его прекрасной пассии, ни сколько-нибудь удобоваримых намёков на то, кем она могла бы быть? Почему именно Наталья Николаевна? Только потому, что нынешние пушкиноведы, по их страсти к «корешковому собирательству», любую бумажку, записку, акварельку, булавку той эпохи ничтоже сумляшеся приписывают либо Пушкину, либо его жене, либо Дантесу с Геккерном? Будто других мужчин и женщин в то время не было?

В журнале «Вокруг света» за май 2007 г. авторский дуэт в составе Валерии Елисеевой и Вероники Карусель высказывает вполне обоснованное мнение по поводу того, что, на самом деле, загадочной пассией Дантеса была вовсе не Наталья Николаевна, а жена его полкового командира Идалия Полетика. Конечно, у поручика Дантеса были все основания остерегаться своего полковника, и поэтому свидания часто проходили в доме Гончаровых, у сестер Натальи Николаевны, с которыми Идалия дружила; а то и просто в доме Пушкиных, под присмотром Натальи Николаевны. Отсюда и версия о любви Натальи Николаевны и Дантеса, родившаяся после дуэли или как оправдание дуэли.

Но предположим такой маловероятный вариант, что блистательный кавалергард, у ног которого дружно штабелировались питерские красавицы, влюбился-таки до беспамятства в страдающую водянкой на последних месяцах беременности женщину (кстати говоря, мать уже троих детей). И что та ему ответила взаимностью. Всё равно, совершенно непонятно, зачем понадобилось писать оскорбительные письма Пушкину, которые представляли собой, по сути, донос на его жену? Что, Дантесу или его приёмному отцу Геккерну нужно было позарез нужно убить Пушкина? Зачем? Какое дело голландскому посланнику и эльзасскому дворянину до русского поэта?

Традиционно (в лучших полицейских традициях) прежде всего рассмотрим самую простую версию. Бытовую. Пушкина просто-напросто «заказали». Например, Гончаровы. Они с самого начала были против брака Пушкина с их дочерью. Отказали ему в первом сватовстве. Не особо приветствовали второе. Но деваться было некуда: род беден, соблазнить «достойного жениха» богатым приданным нет возможности, а девица уже засиделась. Пришлось довольствоваться поэтом. Но ситуация лишь усугублялась: долги Пушкина росли астрономически, как и список его любовных побед; он компрометировал жену и не давал ей ничего взамен, кроме своего камер-юнкерского чина, позволявшего ей появляться на высочайших балах. Возможно, кто-то из Гончаровых углядел для Наталии Николаевны более выгодную партию, перспективу; надо было только избавиться от Александра Сергеевича, вот и подрядили французского офицерика…

Заказное убийство на дуэли было довольно распространено в странах Западной Европы. Во Франции даже существовал специальный термин для обозначения человека, который провоцирует дуэль и убивает на ней: «spadassin» - «шпажник». Но для России этот способ весьма нетипичен, а в XIX веке стал еще и очень ненадёжным. Кремнёвый гладкоствольный пистолет – не шпага; пуля, как верно заметил товарищ Суворов – «дура», и предсказать исход «огнестрельной» дуэли гораздо сложнее, чем поединка, в котором человек, выбравшей своей профессией фехтование, должен прикончить отданного ему на заклание лоха.

Однако «бытовая» версия не имеет никаких иных оснований, кроме полицейской привычки рассматривать в качестве «подозреваемых первой очереди» ближайших родственников убиенного. И она оставляет без ответа главный вопрос: а причем тут, собственно, Геккерн? Почему именно ему, а не Дантесу, Пушкин послал второй вызов на дуэль? И почему вся эта история получила даже наименование «дело Геккерна»?

Так родилась «нетрадиционная» версия дуэли. Будто между «Солнцем русской поэзии», Геккерном и Дантесом существовали запутанные гомосексуальные связи, разрешить которые без дуэли не было возможно.

Версия эта также не выдерживает критики. При всей изученности документов, воспоминаний, устных преданий той эпохи никаких свидетельств сколько-нибудь близких отношений между этими тремя людьми нет. Единственным основанием для этой версии служит очень  странная история усыновления Геккерном Дантеса. История настолько странная, что возможно, она-то и таит в себе разгадку всего произошедшего, в том числе смерти Пушкина.

Каноническая версия гласит, что, когда юный Дантес, вынужденный, после Июльской революции 1830г., покинуть из-за своей преданности Бурбонам Францию, ехал наниматься на службу в Россию, где-то в Германии он жестоко простудился, лежал при последнем издыхании в какой-то дешевой гостинице, и – о чудо! – именно в это время поблизости от этой гостиницы сломалась карета влиятельного вельможи - нидерландского посланника при Петербургском дворе Геккерна, который в эту захудалую гостиницу вынужден был заглянуть на время починки кареты. И увидев умирающего юношу, Геккерн, якобы, до беспамятства в него влюбился, спас от верной смерти, привез в Петербург, устроил в гвардейский полк, осыпал золотом, а потом решил еще и усыновить, чтобы все его несметные богатства достались молодому человеку.

У этой легенды не больше оснований, чем у истории о безумной любви Дантеса к пушкинской жене на сносях.

Нет никаких документов, подтверждающих, что Геккерн и Дантес познакомились в Германии, а не позднее в Петербурге.

Геккерн не мог «озолотить» Дантеса по той простой причине, что сам был весьма небогат и должен был жить на очень ограниченное жалование, которое выплачивало ему правительство Нидерландов. Хотя и помог по-родственному (семьи Геккернов и Дантесов состояли между собой в родстве, как, впрочем, и с изрядной долей немецких дворянских семейств и даже русских; боюсь запутаться в генеалогических хитросплетениях, но, по моим подсчётам, Жорж Дантес был шестиюродным дядей – кого бы вы думали? – Натальи Николаевны Гончаровой – в замужестве Пушкиной) приобрести при поступлении на службу кавалергардский мундир.

Дантес в Питере отнюдь не шиковал и, скорее, жил даже бедно: единственными источниками его доходов были офицерское жалование и небольшой пансион, который выплачивался ему непосредственно императорской четой (российской, разумеется же!).

Нет никаких достоверных сведений об интимной связи между Геккерном и Дантесом.

Геккерн и Дантес  по приезде в Петербург вполне скромно жили каждый на своей съемной квартире, встречались не чаще, чем это было обусловлено их отдаленным родством. Если даже между ними и была интимная связь, то со стороны Геккерна компрометировать юношу несуразным усыновлением было просто глупо: всякое событие трактуется в меру испорченности трактователя. Желающих же трактовать подобного рода события именно испорченно всегда находилось и находится предостаточно. Именно со времени усыновления Дантеса стали рассматривать как откровенного содержанта; его перестали приглашать на великосветские балы и начали придираться в полку по службе, и т.д.

И, главное, это усыновление не имело никакого практического смысла: Геккерн отнюдь не мог оставить своему приёмному «ребенку» сколько-нибудь значимого наследства, да и не собирался умирать: в 1836г. ему было всего 43 года, и он прожил еще столько же!

Однако, обратим внимание на то, что  чудачества с усыновлением начались после предпринятой Геккерном в 1836 г. поездки в Европу, вернувшись из которой он внезапно воспылал желанием усыновить своего юного и отдаленного родственника.

Так родилась третья, – назовём ее «санта-барбарской» - и, скажем, наиболее плодотворная версия произошедшего.

Версия 3.1. Во время турне по Германии, Франции и т.д. Геккерн узнает, что Дантес – его незаконнорожденный сын, и решает усыновить его.  Такая вот «санта-барбара». Единственное, что непонятно, - причем же тут Пушкин?

Версия 3.2. – уже теплее. Во время турне по Германии, Франции и т.д. Геккерн узнает, что Дантес – незаконнорожденный сын Вильгельма, наследного принца Нидерландов (или же самого Вильгельма I, короля Нидерландов). И получает приказ усыновить юношу!

Зачем?

Очевидно для того, чтобы обеспечить вступившему на непростой жизненный путь юному бастарду хоть какую-то защиту нидерландской короны. Однако тем самым подкладывает «приёмному сыну» порядочную свинью.

Россию и Нидерланды связывает династический союз. Упомянутый принц Вильгельм – муж Анны Павловны, сестры императора Николая I. Таким образом, племянник Николая I Вильгельм (сын Вильгельма-принца и внук правящего короля Вильгельма) – законный наследник нидерландского престола. И тут вдруг, откуда ни возьмись, появляется пусть второсортный и маловероятный, но претендент-конкурент!

В пользу этой версии говорит буквально-таки анекдотическая странность усыновления Дантеса Геккерном. Были нарушены все три правила, которые по законам Нидерландов были обязательны при усыновлении: усыновителю должно быть более 50 лет, усыновляемый должен быть несовершеннолетним и они оба должны прожить под одной крышей не менее шести лет. Геккерну на момент усыновления было 43 года, Дантесу – 24, и они ни дня не жили вместе под одной крышей.

Наконец, по законам Нидерландов подданные нидерландской короны не имели права служить в армиях других государств. Дантес служил, и, тем не менее, ему было предоставлено нидерландское гражданство.

Вполне возможно, что и чете Романовых о королевских кровях юного Дантеса было известно заранее. Этим и объясняется более чем благожелательный приём: молодому эльзасцу практически без экзамена присвоили офицерский чин, помогли деньгами, фактически он «работал» пажом императрицы. Пока всё было шито-крыто, Дантес купался в океане российского радушия. Но когда бастардство Дантеса выперло наружу, тут-то ему и стали отказывать в деньгах, приглашениях на балы, и посыпались взыскания по службе.

И здесь даже можно усмотреть некую роль Александра Сергеевича. Вполне возможно, Пушкина в разгар его архивных копаний заинтересовали вышеперечисленные несуразности усыновления его дальнего родственничка; по неугомонности своей натуры он мог найти факты, подтверждающие происхождение блистательного поручика кавалергардского полка от чресл какого-нибудь из Вильгельмов Оранских, а по несдержанности языка - разболтать этот факт, вызвав напряги между двумя дворами – русским и нидерландским. После чего дантесова лафа при царском дворе накрылась медным тазом, у Геккерна начались неприятности по службе как в России, так и в Голландии – в общем, все пошло наперекосяк.

Однако, достаточно ли всего этого для того озлобления, которое привело к смертной дуэли? Дуэли, которая по настоянию Пушкина должна была закончиться непременно смертью или тяжелым ранением (что при тогдашнем развитии медицины практически одно и то же) одного из участников? И потом: может быть, и изобразил новоявленный барон Геккерн-Дантес адюльтер с Натальей Николаевной, может, и довел тем самым Александра Сергеевича до белого каления, но вызов-то был послан не Дантесу, а Геккерну!

И еще одно: при всей соблазнительности «санта-барбарской версии», у нее есть один фатальный недостаток: совершенно непонятно, как гены Оранской династии в 1811 году (судя по дате рождения, именно в этом году был зачат Жорж Шарль Данте́с) могли добраться до городка Кальмар в самой серёдке Империи Наполеона I, где родился будущий кавалергард? Голландский штатгальтер  в изгнании Вильгельм (будущий король Нидерландов Вильгельм I) в это время находился на австрийской службе и едва ли мог странствовать по территории Франции, по той простой причине, что большую часть своей жизни против вышеупомянутой Франции воевал в составе разных армий (своей, нидерландской, после захвата Нидерландов французами – прусской, затем австрийской) и вряд ли был персоной грата на французской земле.

Его сын, тоже Вильгельм (и, кстати говоря, ровесник Геккерна), в 1811 г. закончил обучение в Англии, где жил после захвата Наполеоном родной Голландии, и отправился в Испанию, воевать с французами под знаменами Веллингтона.

Таким образом, генам Оранской династии для того, чтобы принять участие в создании будущего Жорика Дантеса, пришлось бы преодолеть тысячи километров враждебной территории и, по меньшей мере, парочку фронтов…

И даже если предположить это «генетическое» чудо, оно ни в коей мере не способно объяснить того ожесточения, которое имело место четверть века спустя во взаимоотношениях великого русского поэта и клана Геккернов…

Действительно, попробуйте поставить себя на место Пушкина и понять, что могло бы вас заставить драться не на жизнь, а на смерть с людьми, которые, по всем видимым признакам, имели, имеют и будут иметь к вам лишь очень касательное отношение? Какая сила могла бы загнать вас в такой угол, из которого вы, с одержимостью отчаяния, требовали бы дуэли непременно до смертного исхода, и, даже получив смертельную рану, корчась в пропитанном собственной кровью снегу, упорно выцеливал бы грудь молодого человека, который, в общем-то, до момента рокового выстрела не причинил вам никакого зла?

Что это за сила?

… Главная ошибка отечественного пушкиноведения заключается в том, что Пушкина принято рассматривать исключительно как поэтического гения; точнее говоря, его поэтическая гениальность затмевает от обозревателей все остальное. К примеру, что он был государственным служащим, что по своему возрасту и опыту работы мог получать и выполнять весьма ответственные поручения; что Царскосельский лицей был вовсе не поэтическим кружком, а элитным учебным заведением, питомником для наиболее даровитых юношей из среднего слоя общества, отобранных именно для подготовки к выполнению важных государственных функций…

И вторая ошибка – представлять Пушкина отъявленным вольнодумцем, радикальным борцом с режимом и самодержавием вообще.

Но нет! Он был зол на язык, он не испытывал пиетета перед чинами, он был способен на критику или, точнее, на те или иные предложения по рационализации государственной и общественной жизни. Но если одно только отсутствие в человеке раболепства уже само по себе воспринимается как радикализм, то это проблема режима и проблема последующих исследователей этого режима, а не проблема Пушкина!

Взглянем на его историю непредвзятым оком. Забудем, что перед нами великий поэт.

Итак, через три года после выпуска его отправляют, как бы в ссылку, в Бессарабию, в канцелярию полномочного смотрителя за «южными колониями» генерала Инзова. Однако, по непредвиденным причинам маршрут пушкинского путешествия резко меняется. Он едет в Крым, на Кавказ, странствует в свое удовольствие и как бы бесцельно практически по всем южным, недавно присоединенным и склонным ко всяким «эксцессам» окраинам империи; когда же попадает, наконец, к месту своей службы, то ко всем его странствиям и полугодовому опозданию относятся более чем снисходительно и молодой чиновник продолжает столь же рассеянный образ жизни: странствует, опять-таки без всякой видимой цели, по Молдавии, наезжает в Одессу, вступает в масонскую ложу, знакомится с членами южного декабристского общества (с членами северного был знаком и раньше) – хороша же ссылка! Мне б такую!

Затем вдруг переводится в Одессу, в канцелярию другого большого вельможи – графа Воронцова – известного англофила и либерала, за которым, по российским понятиям, как говорится, нужен глаз да глаз.

Турне завершается в родовом поместье Михайловском, где в течение двух лет «наше всё» отдыхает от трудов праведных, сочинительствуя, ведя оживлённую переписку, разъезжая по усадьбам соседних помещиков и т.п.

Всеми силами рвался в декабре 1825г. на Сенатскую площадь, но вот незадача: дорогу перед пушкинским возком перебежал заяц, Александр Сергеевич моментально смекнул, что это – дурная примета, и повернул обратно.

Примета оказалась действительно скверной: декабристов расстреляли, повесили, сослали. «Солнце русской поэзии» шлёт им жизнерадостное: «Оковы царские падут, и на обломках самовластья…» после чего едет на личную аудиенцию к Николаю I. Поэт и самовластец беседуют около часа с глаза на глаз, после чего вольнолюбивый Пушкин получает освобождение от цензуры (царь-батюшка всемилостивейше берется цензурировать пушкинские произведения сам), а Пушкин круто обращается, как бы сейчас сказали, к патриотической теме: пишет поэму «Полтава», пишет про Петра I и его «арапа». В 1828 г. туповатые «деятели правящего режима» пытаются засудить его за грехи молодости – ёрническую поэму «Гаврилиада». Однако высочайшим повелением преследование в отношении Пушкина прекращено, и этот сугубо штатский человек, к тому же формально отстраненный от государственной службы, отправляется на войну с Турцией, на Кавказ, в действующую армию, аж под стены осажденного Эрзерума. Генерал Паскевич, под предлогом заботы о сохранности жизни и здоровья «нашего всего», пытается спровадить его подальше, но Александр Сергеевич далеко не отъезжает, и устраивает резидендатуру в прифронтовом, по сути, Тбилиси.

Война вскоре кончается, но возникает новая напасть. В 1830 г. происходит бельгийское восстание. От Нидерландского королевства отделяется его южная половина. Король Нидерландов Вильгельм I обращается к странам-участницам Венского конгресса (гарантам постнаполеоновского устройства Европы) с просьбой прекратить это безобразие. Однако из четырёх «гарантов» на его запрос откликается только Россия, которой, казалось бы, эти события касаются меньше всего. Что тому причиной? Ощущал ли Николай I себя действительно непреклонным паладином Венского мироустройства? Или сказалось то обстоятельство, что его родная сестра имела все шансы стать нидерландской королевой, и желательно было бы иметь ей «поместье» побольше? Николай Павлович, вроде бы, уже начал собирать войска для посылки в Бельгию, но тут, как нельзя некстати, грянуло польское восстание, и России уже стало не до внешних интервенций.

Очень многие историки считают «бельгийскую революцию» очередной проделкой гения Талейрана: малозначительное и почти бескровное восстание на самом деле в мановение ока не просто вернуло Франции статус великой державы, но и превратилось в триумф над многовековым соперником. Кажется, сам Талейран называл Антверпен «дулом пистолета, приставленным к виску Англии», и теперь рукоять этого пистолета из рук слабой и союзной Англии Голландии попало в руки сильной и конкурирующей с «Владычицей морей» Франции. Пока русские генералы долго и кровопролитно подавляли польское восстание, Франция беспрепятственно ввела свою армию в Бельгию; небольшому голландскому экспедиционному корпусу пришлось убраться восвояси; Бельгия де факто обрела независимость.

Неизвестно, в какой степени польское восстание 1830 г. было такой же «проделкой Талейрана», как и бельгийское, но, во всяком случае, французская общественность (да и европейская вообще) демонстрировала такую симпатию к польским инсургентам, что «вольнодумец» и «противник самодержавной деспотии» А.С.Пушкин посчитал нужным написать очень резкое и злое стихотворение «Клеветникам России» - поэтическое обращение к французским парламентариям, допустившим в стенах своего учреждения ряд нелестных высказываний в адрес России. После чего «наше всё» всерьёз заинтересовалось историей французских революций 1789-1893 и 1830 г.; погрузилось в архивы и выписанные из-за границы тома. Правда, от штудий на время его отвлекает поездка по местам пугачевского восстания – конечно же, для сбора фактуры для нового романа.

В начале заварушки с Геккерном А.С.Пушкин вовсе не жаждет обострения отношений и, наоборот, пытается отпроситься у императора (с 1831г. он вновь на государственной службе) в деревню, в отпуск на два-три года. Видимо, шанс «вырваться из западни» у него еще был. Но Николай I его не отпускает, и события входят в «плоский штопор»: следует первый вызов на дуэль, затем второй вызов и, наконец, сама дуэль.

Итак, если абстрагироваться от романов, поэм и эпиграмм, история Пушкина выглядит совсем как биография этакого штирлица:

1811г. -1817гг. – учёба в элитном учебном заведении, предназначенном для подготовки особо ответственных госчиновников;

1817-1820 гг. – внедрение в среду либеральной интеллигенции, в том числе, - круги, близкие к декабристам;

1820-1824гг. – инспекционная поездка по южным областям России; присмотр за декабристами Южного тайного общества;

1824-1826гг. – отдых в Михайловском и, возможно, зарубежные командировки под прикрытием этой «ссылки»;

1826-1829 гг. – агитационно-пропагандистская работа по личному поручению царя – реставрация имиджа империи, изрядно подпорченного расправой над декабристами;

1829 г. – командировка в действующую армию на Кавказ; организация СМЕРШа в тылу войск Паскевича;

1830-1833гг. – перенос акцента на западное, зарубежное направление: антипольская пропаганда; исследование «французского вопроса»;

1833-1837гг. – открытое столкновение с французской резидендатурой в Петербурге и гибель. Ко всему этому надо добавить, что Пушкин считался одним из лучших стрелков и из пистолета, умел фехтовать, был превосходным наездником и владел не только французским, но и английским, поверхностно - немецким языками и, видимо, мог объясняться по-итальянски и испански. После гибели Пушкина «главный ненавистник» Николай I оплатил все его долги (по тем временам – астрономическая сумма в 180 тыс. руб. – на эти средства можно было бы снарядить линейный корабль) и устроил его сыновей в привилегированные учебные заведения.

О главном антагонисте – Геккерне:

Происходил из древнего (известного по меньшей мере с XIII века), но бедного голландского рода, протестантского и оранжистского. Отступник по всем понятиям: принял католичество и пошел на службу Наполеону, захватившему Голландию и изгнавшему из страны Оранскую династию.

Причем служил Наполеону явно не плохо: в 1813г., в возрасте всего 20-ти лет, был удостоен титула барона Империи.

После падения Наполеона и его империи – на дипломатической службе: с 1814г. последовательно занимает должности секретаря голландских посольств в Лиссабоне, Стокгольме и Берлине, с 1822г. – посол в Санкт-Петербурге.

Как отступник оказался на дипломатической службе династии, которой он изменил? Объяснить это возможно лишь в том случае, если молодой Геккерн на службе Наполеону занимался, допустим, не созданием полевых лазаретов, а работал по линии ведомства Талейрана. Правители во Франции приходили и уходили, Талейран же оставался «главным по иностранным делам» и при Директории, и при Наполеоне, и при реставрированных Бурбонах, и при Луи-Филиппе. И, надо полагать, после катастрофы 1814-го года сумел устроить своих людей на «тёплые местечки», и барон Луи Геккерн попал в число этих людей!

В питерском дипломатическом корпусе Геккерн занимает особое положение: сестра правящего императора замужем за голландским принцем, и Геккерн становится доверенным лицом, которое в ходе своих частых поездок передает «приветы и букеты» от царя-будущей королеве и от будущей королевы – царю. Российские власти даже смотрели сквозь пальцы на то, что Геккерн по мелочам промышлял контрабандой: провозил дипломатическим багажом массу однородных товаров, явно предназначенных для фарцовки. Мол, что делать? Нидерланды – бедная страна, а жить в роскошном Петербурге послу дружественной державы надо ж как-то!

Только очень уж странная у этого Геккерна контрабанда. Нет, чтобы использовать неприкосновенность дипломатического багажа для завоза действительно перспективных (малогабаритных, но дорогих) товаров – ювелирки, или, допустим, всяких кунштюков типа дорогих часов и музыкальных шкатулок! Вместо этого таможенные доносы с перечислением баулов пестрят перечислениями отрезов полотна, бутылок с ликёром, пудами носовых платков и… оружием.

Был ли связан Геккерн с декабристами или с польскими заговорщиками? Или сам готовил что-нибудь типа coup detat в Петербурге?

К 1832-му году восстание в Польше подавлено, у России вновь развязаны руки; а вот в нидерландский король Вильгельм I по прежнему не желает признавать независимость Бельгии. Да и не только в Бельгии сталкиваются интересы России и Франции: после победы в войне 1828-1829 гг. Россия принуждает Турцию к «любви и дружбе», заключает союз и официально утверждается в роли покровителя христиан в пределах Османской империи – в роли, которая традиционно считалась прерогативой Франции. Начинается масштабная православная миссионерская деятельность на Ближнем Востоке – том самом Леванте, который всегда считался лакомым пирожком для французских негоциантов, банкиров и пр.

Можно предположить, что перед Геккерном ставят задачу организовать новую антиправительственную диверсию в России – скажем, что-то типа нового выступления либерально настроенных офицеров гвардии либо народно-освободительного движения где-нибудь на окраине империи. В таком случае пуды салфеток могут оказаться перевязочным материалом, а заграничный шнапс – обезболивающим и дезинфицирующим средством.

В 1833 г. к нему приезжает Жорж Дантес – недоучившийся студент Сен-Сира и, есть все основания полагать, человек, уже причастный к организации одного из восстаний того времени: попытке герцогини Беррийской свергнуть власть Орлеанской династии и вновь восстановить на французском престоле Бурбонов.

Как и Геккерн (да и Пушкин!), Жорж Дантес принадлежал к старинному, но небогатому роду с глубокими немецкими корнями. Род этот ведёт своё происхождение с балтийского острова Готланд; потомки его расселились в Германии; в начале XVIII века обосновались в пограничной французской провинции Эльзас, где  обзавелись дворянской приставкой «де» - на самом деле правильно писать не «Дантес», а «д’Антес» («dAnthes»), но эта тонкость была в российском написании утрачена. Можно даже предположить, что Жоржу вовсе не обязательно для придания своей персоне значимости быть сыном какого-нибудь из Вильгельмов Оранских: вполне возможно, что, по одной из немецких ветвей рода Антесов, он каким-то боком «прислонен» к той или иной из прибалтийских династий и может предъявить права на престол какого-нибудь из микроскопических герцогств в благословенном янтарном краю? – Автор этих строк не берется перелопатить «Готский альманах», но А.С.Пушкин, при его усидчивости и любви к архивному делу, вполне мог разглядеть за локонами кавалергардского поручика торчащие уши нового Григория Отрепьева! (Не даром же он писал пьесу про правление Бориса Годунова!)

Но вернёмся к Геккерну:  поставьте себя на место иностранного резидента в России в 1834г., которому надо организовать либеральную антиправительственную движуху, и который ищет человека, который мог бы стать лидером этой движухи, ее знаменем и душой? К кому бы вы обратились?

Ну, разумеется, к нему! К Александру Сергеевичу! А к кому еще! Национальный кумир, вольнодумец, выставляющий напоказ свои контры с царём, опальный поэт и общественный деятель, честь, совесть и ум эпохи! О том, что после «Полтавы» русская либеральная общественность к Пушкину слегка охладела, а «Клеветникам России» означали, по сути, разрыв его с этой общественностью, Геккерн мог просто не знать или, со свойственной северным европейцам прямолинейностью мышления, просто не понимать: как это – явный диссидент и противник «правящего режима» может быть в то же время ярым патриотом?

Короче говоря, есть мнение, что Геккерн попытался примерно в 1835 г. завербовать А.С.Пушкина. Пушкин ответил гневной отповедью и пообещал донести по инстанции. Перепуганный Геккерн свалил в очередной рейс за носовыми платками и бутылками ликёра по Европам, и вернулся оттуда отчасти успокоенный. Во-первых, ему удалось усыновить Жоржа Дантеса и обеспечить, тем самым, ему некоторую дипломатическую неприкосновенность – как-никак, сын посла!

Во-вторых, судя по всему, ему удалось надыбить какой-то компромат на Пушкина. Во всяком случае, у Пушкина резко возникает желание убить или Дантеса, или Геккерна, или их обоих. Очевидно, «сладкая парочка» действовала чересчур прямолинейно: «заложишь нас – мы такое о тебе опубликуем!»

Но Пушкин-то по своему служебному долгу уже «заложил»!

Так он оказался в том самом «углу», выйти из которого можно было только через труп или трупы!

Какой «компрой» Геккерн мог угрожать Пушкину? - Почти наверняка эта «компра» не имела никакого отношения к амурным делишкам поэта или его картёжным долгам.  В крупной шпионско-дипломатической игре подобная ерунда в расчёт не принимается. В биографии «солнца русской поэзии» есть лишь два скользких места: это его отношения с декабристами и возможная причастность к загадочной смерти (или еще более загадочному исчезновению) Александра I (во всяком случае, во время своего южного вояжа он довольно долго пребывал в Таганроге). Но тайна с исчезновением Александра I до сих пор не разгадана; однако, если в руки Геккерна попал бы, например, какой-нибудь «отчет в Питер» молодого Саши Пушкина о собрании будущих декабристов Южного общества, пусть даже самого невинного толка, то для Александра Сергеевича это был бы полный каюк. Либеральная общественность (а иной в России и не бывает) после «Полтавы» к нему заметно охладела, а после стишка «Клеветникам России» отношение к Пушкину было уже слегка враждебное. Та чарующая легкость и вдохновлённость, которая даруется юностью и порождает восторг и обожание окружающих,  и которая в молодости как бы сама собой облекается в поэтические строчки, с годами становится всё более вымученной и всё менее чарующей.  Как прозаик Пушкин явно проигрывал, по крайней мере - в народном обожании, Пушкину-поэту; его проза, может быть, и великолепна, но уж слишком, до какой-то застенчивой пресности, реалистична. Журналы, которые он затевал, прогорали; наиболее видные сотрудники – уходили из его редакций. «Наше всё» откровенно теряло флёр кумира общественности и властителя дум. Если теперь, в придачу ко всему, Геккерн предаст гласности какие-либо бумажки, обличающие его как филёра, а то и провокатора, это будет полной катастрофой: от былого величия останутся лишь чудовищные долги, слава невзыскательного скандалиста и картёжника, и, в лучшем случае, перспектива до конца дней отрабатывать сухую казённую корку в роли проправительственного журнального клакера.

Вы бы согласились упасть с монбланов всенародного обожания и славы в такую лужу?

По сути, выход один: перестрелять заговорщиков на дуэли и надеяться на то, что царь-батюшка квалифицирует это происшествие как подвиг в рамках контрразведывательной деятельности, а не по петровскому закону, требовавшему повешения всех участников поединков.

Можно даже предположить, что Пушкин сам сфабриковал письма, обзывающие его рогоносцем, - чтобы получить основания для вызова на дуэль. Подобного рода комбинации, при всей их экстремальности, были довольно распространены. Весьма известным случаем является, к примеру, вызов на дуэль еще во времена Людовика XIV военным министром Франции маркизом де Лавуа министра двора Луи де Кавуа, брат которого Юсташ в качестве «анфан-террибля» начал слишком уж компрометировать тогдашний истеблишмент.

Поднявшийся скандал привел Юсташа де Кавуа в тюрьму; есть основания полагать, что он-то и был знаменитой «железной маской»; предлогом же для дуэли высокопоставленных вельмож, как и полагается, были отношения с прекрасным полом.

Дальше всё просто: перепуганный неизбежным в случае дуэли разоблачением Геккерн бросился к Пушкину в слезах уговаривать его отозвать вызов и сподвиг своего приемного сына жениться на сестре Натальи Николаевны; безутешная поэтическая общественность дружно повисла на фалдах сюртука Александра Сергеевича, уговаривая его отказаться от поединка, тем более что с женитьбой Дантеса на Екатерине Николаевне конфликт, вроде бы, был исчерпан. Наконец, Бенкендорф ведёт Пушкина на личную аудиенцию к царю и тот берет с него клятву не драться на дуэли с Дантесом: разумеется, и Николай I, и Бенкендорф прекрасно понимали, что ни эфемерные династические претензии Жоржа Дантеса, если таковые действительно были, ни неумелая заговорщическая возня Геккерна не стоят международного скандала с кровопролитием. Такие вопросы можно утрясти втихаря: Дантеса отправить на Кавказ, Геккерна – попросить августейших нидерландских родственников перевести в какую-нибудь другую столицу «с повышением».

Но… они не учли состояния и положения Пушкина. Угроза шантажа не была снята; Геккерн, видимо, решил, что всё «шито-крыто», и вновь начал ломать «наше всё». В результате Пушкин послал вызов на дуэль непосредственно Геккерну. Тот вместо себя благоразумно отправил на Черную речку более молодого и более меткого Дантеса.

После гибели Пушкина, Геккерна, как и планировалось, без шума и пыли сплавили на родину. Он долго был не у дел и вернулся к дипломатической работе только после того, как на нидерландском троне Вильгельма I сменил более либеральный Вильгельм II – тот самый, в ознаменование женитьбы которого на Анне Павловне Пушкин в далёком 1816г. написал оду «Принцу Оранскому».

Раненного Дантеса также спровадили из России. В родном Сульце он быстро пошел в гору: стал видным политиком, потом даже депутатом в Париже и т.д. Чувствуется, что у него вдруг появились деньги и связи. Возможно, сумел взять отступное за отказ от своих эфемерных претензий; либо был просто завербован на русскую секретную службу, подозревать что также имеются основания (в частности, есть сведения, что Дантес предупреждал в 1881г. о готовящемся на Александра II покушении, о котором он якобы узнал от русских диссидентов в Швейцарии – ни дать, ни взять – Рихард Зорге!).

Так что, какой бы кому-либо ни показалась бы парадоксальной версия о сотрудничестве А.С.Пушкина с отечественными спецслужбами, она единственная, объясняющая все тёмные места истории его гибели.

Павел Курень

 

 

 

© Copyright 2009 Творческое сообщество!
www.webmoney.ru