ПОИСК
 



КОНТАКТЫ

Творческий союз тех, кто не хочет творить в стол.
Email: ne-v-stol@yandex.ru

WMID: 251434569561

 

 

УВЕДОМЛЕНИЕ О РИСКАХ

Предлагаемые товары и услуги предоставляются не по заказу лица либо предприятия, эксплуатирующего систему WebMoney Transfer. Мы являемся независимым предприятием, оказывающим услуги, и самостоятельно принимаем решения о ценах и предложениях. Предприятия, эксплуатирующие систему WebMoney Transfer, не получают комиссионных вознаграждений или иных вознаграждений за участие в предоставлении услуг и не несут никакой ответственности за нашу деятельность.

Аттестация, произведенная со стороны WebMoney Transfer, лишь подтверждает наши реквизиты для связи и удостоверяет личность. Она осуществляется по нашему желанию и не означает, что мы каким-либо образом связаны с продажами операторов системы WebMoney.







Главная / Уголок зоила / «Я бы постиндустриaлистом стал — пусть меня научат!»

«Я бы постиндустриaлистом стал — пусть меня научат!»

Отечественный агитпроп вновь, как в былые советские времена, во всю мочь трубит о загнивании Запада, о мировом кризисе, который вот-вот сотрёт в порошок экономику западных стран, и грядущем распаде Евросоюза и превращении США в китайскую колонию, и т. д., и т. п. Правда, в прошлый раз эти песнопения кончились развалом СССР и крахом т. н. «социалистической экономики». А насколько симптоматичны они сейчас?

Ответ на этот вопрос можно было (при определенном желании) услышать в лекции Михаила Зелёва, кандидата исторических наук, доцента, которую он зачитал 19 сентября в Пензенском интеллектуальном парке «Академия». Пензенский интеллектуальный парк «Академия» - это такая площадка для обмена мнениями в форме лекций, докладов, нередко — содержащих весьма оригинальные мысли, но, при непременном почти условии, чтобы эти сообщения были бы основаны на каких-то научных предпосылках или хотя бы на личных достаточно профессиональных изысканиях авторов. Площадка эта закономерно возникла подальше от столичной суеты сует, а уж коли она должна была возникнуть, так почему не в Пензе?

Михаил Зелёв в течении полутора лет ее работы зарекомендовал себя как один из самых интересных резидентов интеллектуального парка. На этот раз его лекция носила название "Развитые страны в 1945 - 2013 годах: основные тенденции в экономике, социальной структуре и политике". То есть как раз о том, как этот самый Запад «загнивает» и гибнет под обломками построенного им «общества потребления» (сразу скажем, что Михаил Зелёв рамки своего повествования ограничил 19 странами высокотехнологичной экономики; Россия, Китай и прочие «кирпичики» им в этот круг вписаны не были).

Однако, шутки шутками, но ощущение того, что на этом самом Западе последнее время что-то не совсем в порядке, имеется. И, в принципе, Михаил Зелёв это ощущение подтвердил. Рассматриваемый период он разбил на «золотое тридцатилетие» с 1945-го по 1973-й год и на то, что началось после 1973г.

«Золотой» эпоху с 1945 года по 1973-й, насколько можно было понять Михаила, стала ввиду того, что развитые страны в наиболее полной мере реализовали заветы английского экономиста Джона Мейнарда Кейнси. Проще говоря, до американских капиталистов допёрло, что для того, чтобы производить (и получать с этого маржу), надо потреблять. То есть надо дать народу деньги на потребление, так как капиталист, как бы богат он ни был, в три горла жрать всё равно не сможет. А так как народ, в основной своей массе на тот период, - это наёмные работники, то, значит, надо платить рабочим хорошую зарплату. Надо платить высокие налоги, чтобы государство могло бы перераспределять средства в пользу тех слоев населения, которые могут обеспечить дополнительное потребление.

И, через своё влияние, янки распространили эту идею (и, очевидно, присутствие американских оккупационных войск на территории ряда стран Европы и Азии также было фактором приобщения к кейнсианству) среди тех капиталистов западного и восточного мира, которые не сумели или не пожелали додуматься до нее самостоятельно.

И это было действительно золотое тридцатилетие: нивелировались кризисные явления, резко сократился разрыв между бедными и богатыми, «standard of life», который во все времена считался привилегией «элитарных» классов, стал доступен подавляющему большинству наёмных работников и т. д. Один любитель даже посчитал, что если в 1925 г. (накануне Великого кризиса) в США насчитывалось 32 миллиардера, то сорок лет спустя, под занавес «золотого тридцатилетия», в 1968 г. миллиардеров в США оказалось только 13! (чтобы не заморачиваться с курсами доллара, инфляцией и пр., этот умелец просто предложил считать миллиардером в США человека, у которого «нажитое непосильным трудом» равняется прибавочной стоимости, производимой 20 тыс. рабочих).

Но все хорошее рано или поздно кончается. Что же в западной экономике произошло такого после 1973г., что сейчас мы так уверенно рассуждаем о кризисе западной модели развития?

Вторым фактором «озолочения» 1945-1973гг. стало то обстоятельство, что кейнсианская модель очень удачно наложилась на завершающий и весьма плодоносный этап второй научно-технической революции. Невероятно росла производительность труда. К примеру, Михаил Зелёв привел такие цифры: всего за одно десятилетие производительность труда в корпорации «US Steel» выросла на 560%!

Но рождаемость-то за тот же период на 560% не выросла! Количество потребителей в пять раз не возросло, да и имеющиеся не могут так быстро нарастить столь значительно своё потребление! По крайней мере, в традиционной его форме...

Плюс ко всему прочему подоспела третья НТР — информационная, компьютерная и так далее. Её особенностью стало то, что интеллектуальная деятельность из обеспечивающей, вспомогательной в рамках индустриального производства, превратилась в самостоятельную и весьма высокодоходную. Какой-нибудь программист может зарабатывать больше, чем делец, промышляющий в том или ином традиционном бизнесе! К настоящему времени лишь 1/3 наиболее богатых людей США являются капиталистами в традиционном понимании этого слова. Остальные 2/3 — это те, чей капитал находится в голове. Причем это — не только труженики новейших IT-отраслей, но и режиссёры, ученые, талантливые менеджеры, юристы, музыканты и т.д.

Причем для того, чтобы заниматься интеллектуальной деятельностью, вовсе не обязательно входить в состав какого-то крупного коллектива наподобие былых фабрик и заводов с многотысячным персоналом. Интеллектуальные процессы, как правило, протекают в одной голове; лишь иногда для их последующего оформления и «доведения до прикладной стадии» может понадобиться усилия ограниченной группы людей — малого предприятия! Но даже если эти «труженики умственного труда» объединяются в крупную корпорацию, то все равно: управлять интеллектуальной деятельностью, творческими процессами так, как ранее капиталист или его наёмный менеджер управляли, скажем, скобяной лавкой или конвейерным производством, невозможно. Принцип: «Я начальник — ты дурак!» тут не проходит!

То есть возник еще и кризис управленческих технологий...

Ко всему этому надо добавить, что интеллектуальное производство весьма нересурсоёмко. Программисту, дизайнеру для работы не нужна доменная печь или прокатный стан, как то необходимо рабочему-сталевару или прокатчику. Все, что ему нужно — относительно дешевый (по сравнению с доменной печью) компьютер. А, может, даже и не нужен: придет со своим ноутбуком. Обхамил такого начальник — взял свой ноутбук подмышку и перешел работать в соседнюю контору (это опять-таки к формированию представления о кризисе традиционных форм управления).

В соответствии со всеми законами капитализма денежки потекли из традиционных отраслей индустрии в сферу производства интеллектуальных продуктов как наиболее доходную и обеспечивающую наиболее быструю окупаемость вложений.

Результатом стала маргинализация традиционного пролетариата — то есть того слоя, который, вроде бы, добился всяческого возможного благополучия в «золотое тридцатилетие». Рост производительности индустриального труда + отток капиталов и лучших умов в интеллектуальное производство обрекли примерно 30% трудоспособного населения США на низкие зарплаты во второсортных отраслях экономики, безработицу, депрессию.

Причем проблема вовсе не в том, что эти 30% не способны к интеллектуальному труду. Отнюдь! Но для интеллектуального труда нужно, во-первых, соответствующее образование. Получить его в США весьма непросто.

Во-вторых, нужна, некоторым образом, «моральная революция». То есть большая часть ныне здравствующих европейцев и североамериканцев воспитана на устоях индустриального общества. В 80% умов господствует «психология конвейера»: «Я качественно реализую предписанный мне техпроцесс, вы мне за это хорошо платите». Подход: «Чтобы такое придумать новое и доселе неизвестное, чтобы за это заплатили много-много денег», в мораль подавляющего большинства населения пока еще не вписывается! И вряд ли скоро впишется!

На все эти проблемы в США наложилась еще и рейганомика. То есть идея использовать снижение налогов и прочие прелести для бизнеса в качестве локомотива экономики. Сократились стипендии для студентов, сократились пособия для той части населения, которые потребляет традиционные индустриальные продукты; еще сложнее стало получить качественное образование, выбраться из депрессивных районов в зоны наподобие Силиконовой долины...

Остальные 70% трудоспособного населения США разделились следующим образом: 20% - это те, кто оказался в выигрыше от перехода к постиндустриализму — те самые обладатели интеллектуального капитала, которые умеют зарабатывать своим (или чужим!) умом; и 50% - это средний класс — то есть государственные клерки, квалифицированные работники тех традиционных отраслей, которые сохранили значимость и в наше время, и так далее.

Причем и этот «средний класс» постепенно подвергается размыванию и люмпенизации.

Что будет с США в этой ситуации; готово ли американское государство перейти от рейгановской парадигмы к массовому переучиванию и перевоспитанию набирающего вес люмпениата («underclass'a» - как повторял Михаил Зелёв); насколько эта необходимость вступает в противоречие с традиционными американскими ценностями, базирующимися на приоритете индивидуальной инициативы, ответственности самого себя перед собой и т. п.?

Над этими вопросами читатель может подумать самостоятельно, благо Михаил Зелёв в ходе своей лекции, по сути дела, такую возможность и предоставил.

В качестве позитивного примера Михаил Зелёв привёл опыт Евросоюза. Там руководство не ударялось в крайности рейганомики, сохранены «социальные лифты» (в частности, более доступное образование); благодаря развитым схемам государственной поддержки «underclass» сохраняет покупательную способность и не до такой степени маргинализован. Хотя, конечно, и в Евросоюзе не без проблем. По крайней мере, если судить по тому, насколько долго по сравнению с другими топиками Михаил Зелёв говорил о провале политики мультикультуризма: колоссальные средства, которые выделяются на приобщение мигрантов к постиндустриализму, до сих пор успешно расходовались ими (мигрантами) на отрицание этого самого постиндустриализма.

Говорить что-либо о России Михаил Зелёв к разочарованию аудитории отказался, сославшись на то, что ситуация в нашем Отечестве и в странах высокотехнологического пула слишком различна, чтобы проводить какие-либо параллели. Возможно, что он и прав, но «Невстол» не был бы «Невстолом», если бы мы не решились поупражняться в попытках заполнить эту лакуну.

Прежде всего встает вопрос: а что такое, собственное, постиндустриализм (постиндустриальное общество)? Что надо ставить во главу угла при определении такого общества? Только ли и обязательно ли высокотехнологичный способ производства и интеллектуально насыщенный продукт?

Или постиндустриализм — это, скорее, отрицание индустриализма как способа крупного, монопольного, конвейерного производства?

Вопрос этот принципиальный, так как, по большому счёту, человеку-то всё равно, какой продукт он делает — высокотехнологичный или невысокотехнологичный. И на каком оборудовании — высокотехнологичном или невысокотехнологичном. Но человеку не всё равно, как организован его труд. То есть, эмансипируясь от индустриального, конвейерного, казарменного способа производства, переходя к производству свободному, персонофицированному, человек меняет качество своей жизни. Он увеличивает свои доходы, так как в малом или индивидуальном, семейном бизнесе у него отпадает нужда содержать производственную бюрократию, которая по мере укрупнения производства растет в абсолютно непропорциональном масштабе, столь же диспропорционально снижая свою полезность. Иными словами говоря, при индивидуальном производстве работник забирает всю прибавленную стоимость себе, при индустриальном — получает только то, что посчитает нужным дать ему работодатель. Именно поэтому на Западе столь трепетно относились к малому бизнесу даже в те времена, когда он был экономически невыгоден: постоянная угроза того, что работник может уйти на «вольные хлеба», заставляла капиталистов-индустриалистов поддерживать зарплату на пристойном уровне. Если, конечно, им не удавалось установить какую-либо разновидность социально-демагогической диктатуры.

В США да и, по большой части, на всём Западе постиндустриализм пришел явочным порядком. Его не звали. Он прибыл в лице выпускников ВУЗов с высокотехнологическими специальностями, которые не прельстились высокими зарплатами исхода «золотого тридцатилетия», не пошли служить на предприятия и в конторы капиталистов-индустриалистов, а решили прокладывать свой путь в жизни, и занялись, по сути дела, опираясь на свои знания и способности, фрилансингом. У них это получилось, их фрилансинг перерос в бизнес, иногда — весьма крупный. А то, что такой путь избрало достаточно большое количество нехудших по своим способностям молодых людей, говорит о том, что переход к постиндустриализму к тому времени уже вызрел, встал на повестку дня. Так, собственно, постиндустриализм и был институализирован на Западе.

Есть ли какой-либо иной способ перехода от индустриализма к постиндустриальному обществу?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо подумать, а что, собственно, такое индустриализм и откуда он взялся? Почему возник?

Индустриализм появился как продукт первой (машинной, зиждящейся на широком внедрении паровых машин) научно-технической революции и возник не от хорошей жизни. Он возник по необходимости. До тех пор, пока единственным источником энергии был перегретый пар, пока единственным способом доведения этой энергии до пользователя был распредвал паровой машины, пока единственным способом информационного обеспечения производственного процесса был выполненный на бумаге чертеж и окрик мастера — до этих пор чем более крупную паровую машину удавалось затащить в цех, чем больше станков расставить вдоль ее распредвала, чем больше рабочих собрать в пределах слышимости голоса мастера, тем более эффективным, рентабельным становилось данное производство.

НТР №2 (энергоэлектрическая), по сути, поставила крест на индустриализме. Теоретически два проводка можно протянуть не только в цех завода-гиганта, но и в любую мастерскую, или, скажем, в подвальный производственный участок личного коттеджа рабочего, мастера и т. д. Пожалуйста, ставь в подвале свой любимый станок и лабай на нём те же детальки, которые ты лабал в цехе своего завода-гиганта (вспоминайте: «Социализм — это советская власть плюс электрофикация всей страны!»).

В начале горбачевской перестройки, когда интерес к производству у наших соотечественников еще совсем окончательно не пропал, один мой хороший знакомый и большой дока во всяких технологических заковыках ездил в командировку по Германии знакомиться с тамошней промышленностью. Разумеется, большую часть времени его пересаживали с заседаний на семинары, но разок свозили и посмотреть, как же выглядит современное германское промышленное предприятие.

Представьте себе ангар в чистом поле, удаленный на 15-30 км от ближайших деревень и городков. С утра к нему съезжаются рабочие (главным образом, - на велосипедах или мотороллерах) причем очень в небольшом количестве — всего человек 20-25, становятся к своим верстакам и работают. Причем, очень не по-русски. Без спешки, призывов, авралов, безо всяких «догоним и перегоним», «выполним и перевыполним». Вроде, даже, неторопливо, но зато без перекуров. Размеренно, точно по хронометражу технологических операций.

Никакой особой механизации. Почти все делается вручную. Конечно, мы не знаем: может, в то время, пока работник вставил детальку в какой-то зажим и провернул ее в нем, произошла сложнейшая операция по «ионизации поверхностного слоя сопла» или «структуризации доменной структуры трущихся поверхностей»; но, повторяем, внешне всё делается вручную. Зато все под рукой: удобные стеллажи для заготовок, удобные держатели для инструментов. Никаких конвейеров: наполнил стеллаж обработанными заготовками — отправил его на колёсном поддоне на следующую операцию.

Совершенно незаметно ни приёмного контроля, ни выходного контроля, ни мастеров, ни начальников — вообще, никакой производственной бюрократии. Молодой человек, сопровождавший russo turisto по этому заводику, работает экономистом и чем-то наподобие мастера-бригадира на полудюжине таких предприятий, разбросанных в радиусе сотни-другой километров — хватает одного на все! Был очень вежлив, охотно отвечал на все вопросы, но с рабочими попросил не разговаривать — не стоит отвлекать их от производственного процесса! Всё рассчитано до секунд!

Где-то часов в двенадцать дня, без всякого гудка, но словно сговорившись, немецкие пролетарии отошли от своих станков-верстаков, сели за стол в середине цеха и пообедали. Опять-таки, никаких изысков: банка с кефиром, булка, у некоторых, но не у всех — булка с колбасой или сосиской. Вся процедура заняла минут 15. Так же безо всякого гудка встали, убрали за собой, и пошли работать дальше.

Этот цех-ангар осуществляет сборку каких-то довольно сложных узлов для одного из германских автогигантов. Или, может, для всех германских автогигантов — мой приятель не упомнил, что пролепетала по этому поводу переводчица.

За все те три часа, пока по заводику шастала иностранная делегация, немецкие рабочие обмолвились между собой, дай бог, если тремя или четырьмя словами. А о чем, собственно, говорить? Каждый занят своим делом!

Очевидно, точно также каждый из этих рабочих мог бы выполнять свои производственные операции у себя на дому. А утром, вместо того, чтобы ехать на работу, отвозить результаты своих трудов в соседний коттедж — на следующее звено технологической цепочки. В свой цех-ангар они, чувствуется, собираются, главным образом, по привычке, да чтобы не разводить производственный мусор и шум дома, а то фрау шею намылит.

В Советском Союзе постиндустриализм не мог, как в США или Европе, придти «явочным порядком» - бизнес-то, даже в форме фрилансинга, считался уголовным преступлением! Хочешь что-то сделать, - изволь встраиваться к те или иные монопольные, индустриальные, конвейерные структуры! И навряд ли сильно ошибусь, если выражу мнение о том, что одной из причин перестройки было осознание того, что индустриализм стал тормозом (и вследствие своей невосприимчивости к инновациям - «Ну, вот ещё, изо всякой ерунды перестраивать весь конвейер!», и вследствие неуправляемого роста производственной и, вслед за нею, всякой иной бюрократии, и по той простой причине, что всякое конвейерное производство вынуждено равняться на свое слабейшее звено и поэтому сдерживать все остальные звенья в их движении) для развития страны. И так как общество привязало себя к индустриальному способу производства идеологически, политически, поэтому и вместо явочного внедрения постиндустриализма понадобилось политическое и идеологическое решение.

Третья НТР (компьютерная, информационная революция) окончательно доканала индустриализм. В принципе, любой создатель прибавочной стоимости, располагая в подвале своего коттеджа необходимым ему оборудованием, может, посредством глобальной сети, получать всю необходимую информацию о предоставленном ему заказе: чертёж, карту техпроцесса, программу для ЧПУ, логистику доставки и отправки заготовки и полуфабрикатов, конечных изделий по звеньям технологической цепочки. Может найти себе заказ и покупателя. Превратиться из продавца своей рабочей силы в продавца готового продукта, каковым выступает сейчас западный интеллектуал-постиндустриалист. Нужна лишь социально ориентированная структуризация этой «биржи труда», чтобы не получилось так, чтобы свобода выбора, «маркетинг» через коммуникационные сети для одних обернулась чрезмерным богатством, для других — нищетой.

Вполне может так быть, что на волне общественной активности конца 80-х — начала 90-х годов Россия могла бы перейти к постиндустриальному обществу, пусть и на менее высоком технологическом уровне, чем это произошло на Западе явочным порядком. Совершить перестройку хотя бы части отраслей на постиндустриальных принципах. И остаётся только пожалеть о том, что накопленная обществом энергия вместо попыток создания хоть чего-то нового была израсходована на бесконечный делёж и переделёж «социалистического наследства», войну всех со всеми за право закрепиться у бюджетных кормушек и тому подобное. Что делать? Уж слишком энергично шло в «стране победившего пролетариата» размывание трудовой, созидательной этики. Не случайно же дедушка Ленин с присущей ему проницательностью говаривал о том, что «... всякая монополия порождает стремление к застою и загниванию. Поскольку устанавливаются, хотя бы на время, монопольные цены, постольку исчезают до известной степени побудительные причины к техническому, а следовательно, ко всякому другому прогрессу, движению вперед; постольку является далее экономическая возможность искусственно задерживать технический прогресс» (В.И.Ленин, «Империализм как высшая стадия капитализма, ПСС, т.27, стр. 397), - да вот беда: учение догматизировали, а как пользоваться им — так и не узнали...

Павел Курень

 

 

© Copyright 2009 Творческое сообщество!
www.webmoney.ru