ПОИСК
 



КОНТАКТЫ

Творческий союз тех, кто не хочет творить в стол.
Email: ne-v-stol@yandex.ru

WMID: 251434569561

 

 

УВЕДОМЛЕНИЕ О РИСКАХ

Предлагаемые товары и услуги предоставляются не по заказу лица либо предприятия, эксплуатирующего систему WebMoney Transfer. Мы являемся независимым предприятием, оказывающим услуги, и самостоятельно принимаем решения о ценах и предложениях. Предприятия, эксплуатирующие систему WebMoney Transfer, не получают комиссионных вознаграждений или иных вознаграждений за участие в предоставлении услуг и не несут никакой ответственности за нашу деятельность.

Аттестация, произведенная со стороны WebMoney Transfer, лишь подтверждает наши реквизиты для связи и удостоверяет личность. Она осуществляется по нашему желанию и не означает, что мы каким-либо образом связаны с продажами операторов системы WebMoney.







Главная / Kровью, а не марганцовкой / Случай с диктатором

Случай с диктатором

Великий диктатор сидел в изолированном салоне своего личного самолета и перед ним, едва подрагивая от вибрации авиационных двигателей, стояла бутылка минеральной войны, по роскоши оформления соперничающая с флаконом лучшего шампанского. Внизу, за толстыми стеклами иллюминатора, в сиреневой дымке рассвета открывались причудливые контуры прекрасного города. Чуть сзади и выше, ревя моторами, прессовали плоскостями воздух покорившейся страны истребители эскорта. Великий диктатор тихо, интимно блаженствовал, нянча, лелея внутри себя чувство торжества. В эти секунды, минуты делается история, и ее делает он – повелитель тел и душ миллионов двуногих, Властитель их дум и душ! Ему удалось то, на чём обломали зубы поколения его вислоусых предшественников, ведущих свои генеалогии от всех этих Отонов и Генрихов Птицеловов!

Беззвучно ступая по ковровой дорожке, вошел второй пилот и что-то доложил; великий диктатор индифферентно взмахнул рукой и начал натягивать тонкие перчатки. Самолет, клюнув носом, пошел на посадку.

В это время тремя тысячами метров ниже трое припозднившихся гуляк  выбирались по крутой выщербленной лестнице из подвального кабачка. Тела их говорливой гурьбой вывалились на мостовую; тот, что помоложе, втянул носом предрассветный воздух и, нервно рассмеявшись, пробормотал:

- Ба, не иначе, мы – единственные здравствующие и бодрствующие в этом обреченном городе! Какая омертвелость! Картина, достойная кисти провидца Апокалипсиса! Миллионы сердец, затаившихся в ожидании надвигающегося кошмара и унижения! Честное слово, у меня ощущение школьника в последний день каникул! Ладно, Франсуа, давай отведем старика домой, а то он уже надоел болтовней про то, как сидел в окопах под Верденом!

- Да! – глухо буркнула, кренясь вперед налитым корпусом и икая, колоритнейшая фигура, обликом своим являющая нечто среднее между самым отъявленным апашем и наиболее утонченным экземпляром забулдыжной богемы. Для окончательного озадачивания праздного зрителя, выглянувшего в этот ранний час в окно, на плече фигуры сидела маленькая испуганная обезьянка, свидетельствуя о гипотетической приверженности ее обладателя к дальним странствиям и приключениям. – Мы выстояли! Хотя по нам стреляли из орудий, один осколок которых срезал вековые деревья! – оба мужчины помоложе подхватили оратора под руки и вся компания медлительно двинулась по улочке. – Но мы выстояли! – с вызовом выкрикнул старик. – И я вам скажу: не зря! – его голос басовитыми волнами перекатывался между замерших домов. – Какое это было время – когда кончилась та война! Казалось, весь мир рождается заново! У нас было ощущение, будто стоит только выйти из окопов, и сразу начнется сплошное чудо! Все расцветет, все переменится! Да! Там, наверху, достаточно было сказать: «Люди будем счастливы! Давайте жить по добру, по разуму, по справедливости – ведь мы убили войну! Мы в тот миг были всесильны! – специфичная группка уже прошла полквартала, плавно перемещаясь с одного тротуара на другой. - Но вместо этого эти близорукие барсуки с удвоенным рвением взялись за старое: тащить каждый в свою нору, набивать защёчные мешки! Они предали нас – тех, кто выстоял под Верденом! Они предали нашу победу! И вот, пожалуйста! Пришли крысы и все сглодали! Жалкие трусы! Они не смогли усидеть на шее у собственного народа! – освободившись от своих попутчиков, старик размахивал ручищами посреди мостовой и маленькая обезьянка судорожно балансировала на его плече, вцепившись всеми четырьмя лапками в бархат истёртой бордовой куртки. – С перепугу отдали нас гуннам! Пустите меня! Не держите! Мне надо отлить! Мишо, подержи Фифи! – старик, отцепив от плеча обезьянку и. передав ее одному из спутников, направился к стене ближайшего дома. – Позор! Бедняжка Марианна! Сердце Шантеклера погрузилось в летаргию! – последняя фраза была сопровождена брандспойтным звуком.

- Безобразие! – наверху с треском распахнулось окно. – Напились и дебоширят! В такой день! Предатели!

- Заткнись! Пососали кровь – дайте другим!

- Я сейчас вызову патруль! В то время как наши сыновья гибнут на фронте, всякие мерзавцы…

- Ваши сыновья драпали, едва увидев бошей в бинокль! Герои странной войны!

Оба молодых спутника старого жуира, наблюдая за развитием перепалки и посмеиваясь, потихоньку отошли.

- Ну, старина Жак! Он им задаст перца!

- В этом он мастак! – в окрестных домах одно за другим открывались окна, и все новые голоса подключались к ссоре. – Ба! У меня в кармане - еще полбутылки красного! Вот это сюрприз! Надо срочно выпить! Зови старика! Э-эй! Дядушка Жак!

- Оставь, Мишо! От такой свары его теперь за уши не оттащишь! Влей лучше в глотку Фифи – ему будет также приятно, как если бы он выпил сам! – завернув за угол, друзья допили вино, потом Мишо выглянул обратно на улочку и пробормотал:

- Эге! И впрямь – патруль! Что будем делать?

- Надо сматывать удочки! – забормотал его приятель. – Старик – ему что? Заслуженному склочнику только в радость посидеть до утра в участке! Его там все знают. Он уже замучил всех фараонов этого города россказнями о том, как дрался под Верденом! – пьянчужка глухо рассмеялся.

- А Фифи? Куда девать макаку?

- Возьмём с собой! Вечером вернем ему его сокровище! Ха, или лучше давай сейчас зайдем к нему домой и сунем мартышку в постель. Представляешь: старина Жак приходит домой, заваливается с перепоя спать, а в кровати его ждет Фифи! – оба остроумца пьяненько захихикали и неверными шагами двинулись прочь.

- Правда, он раньше был художником? Другом самого Матисса?

- Ха, он  и сейчас может квали-фифи-цированно измазать холст-другой! Дай ему волю! Никогда не мог понять людей, платящих деньги за всю эту мазню! Фифи! Не спи! – говорящий ущипнул осовевшую обезьянку. – Готовься возложить свою невинность на алтарь утех старого проказника дядюшки Жака, ха-ха-ха!

… А на пригородном аэродроме в этот час уже глухо хлопали двери бронированных лимузинов. Невыспавшиеся люди с болезненно серыми лицами рассаживались на кожаные подушки сидений. Вперед рванул броневик с задранным вверх стволом пулемета. Затем два больших, сверкающих черным лаком и никелем, автомобиля. Завершали процессию грузовик с солдатами и автобус, набитый репортерами.

Великий диктатор опустил перегораживающее салон пуленепробиваемое и звуконепроницаемое стекло и негромко спросил шофёра:

- Курт, ты помнишь адрес? Ты знаешь, куда везти?

Шофер сосредоточенно кивнул головой. Он знал, что адрес объекта давно уже определен самой секретной из всех секретных разведкой, а маршрут следования согласован, по меньшей мере, с тремя ведомствами, занимающимися госбезопасностью.

 - Сейчас мы поедем к нему. К нему! – проникновенным голосом пробормотал великий диктатор, поднимая стекло. В салоне находился еще один человек - его личный жизнеописатель. Присутствие данной личности именно в этот день представлялось крайне необходимым ввиду повышенной пафосности намеченного. – Он звал меня к себе. Да! – великий диктатор положил руку на бедро придворного биографа. – Мы понимали друг друга. Мы понимаем друг друга! – как бы задыхаясь под наплывом чувств и воспоминаний, лепетал великий диктатор. – Хотя нам было суждено встретиться всего только один раз, - по его лицу начало блуждать то одержимо-трансцендентное выражение, которое так эффективно вводило в экстаз толпы верноподданных во время многотысячных митингов. – Тогда… В восемнадцатом! Я с юных лет мечтал встретиться с ним. Он был моим учителем, кумиром моего отрочества! В семнадцать лет я готов был дать руку на отсечение за возможность хоть минуту видеть его, говорить с ним! Но между нами встал фронт! – великий диктатор с треском хлестанул кулаком правой руки по ладони левой. – Фронт! Я знал, что его часть стоит напротив нашей, нас разделяло каких-то триста метров перепаханного снарядами поля, - голос вождя нации насытился мелодраматическим напряжением. Увлекаясь, великий диктатор порой забывал о ничтожестве аудитории и пускал в ход весь арсенал, предназначенный для возбуждения чудовищно-необозримых митинговых толп. – Я должен был выполнять долг перед отечеством! Душа моя сжималась каждый раз, когда я нажимал на спусковой крючок, но долг, отчина – превыше всего!

Я смог увидеть его только после перемирия, - передохнув, продолжил великий диктатор. – На третий день после Компьеня я, таясь от своих, от фельдфебеля Зеппа, пошел к нему, - вождь нации сделал взволнованную паузу. Отмытые до бела шины лимузинов уже катились с тихим шорохом по древним булыжникам городских мостовых, помнящим поступь рыцарских коней и окровавленные ступни флагеллантов. – Я нашел его в стороне ото всех. Он сидел на обрыве воронки от пятнадцатисантиметрового снаряда и рисовал на обрывке обёрточной бумаги профили женских головок – много, много головок! Почти что одна на другой, одна, вырастающая из другой, и это было откровение! – великий диктатор сделал горлом всхлипывающий звук. – Он увидел меня и сразу понял: пришел ученик, послушник, сын… Он обещал ждать меня, я обещал приехать к нему, когда заключат мир, когда все это кончится, - великий диктатор трагически хватанул воздух губами. – Но жизнь повернула иначе. Мне снова пришлось взять в руки винтовку. Началась моя борьба. А он… Плутократия всего мира продает и покупает его картины, а он влачит полунищенское существование в переулке Роз, описанном в десятке модернистских романов, всеми забытый, и создает изумительные шедевры! Такова судьба!

Много раз я хотел приехать к нему, сказать: «Якоб, уйдем с нами! С нами ты станешь создателем сверхкультуры! Но проклятые плутократы успели поставить между нами десяток новых фронтов: политических, национальных, финансовых… Наконец, фронт штыков, наёмных солдат! Но я прорвал это фронт! Два художника наконец-то соединятся! Сын найдет отца, мастер – ученика! Мне говорят о жестокости войны, но что  значат тысячи, даже миллионы обыкновенных жизней в сравнении с тем союзом, который поднимет самовыражение человечества на новую, космическую ступень? Кто помнит о том увальне, которого распял Буанаротти? Но все знают бессмертные творения великого Микеланджело! – взвинтив голос почти до визга, великий диктатор внезапно опал и, покрывшись испариной, откинулся на спинку сиденья.

Дальнейшая часть поездки прошла в обоюдном молчании. Придворный биограф стремительно строчил в блокноте, искоса поглядывая на своего хозяина и пытаясь по выражению лица того понять, производит ли он впечатление достаточной старательности. Великий же диктатор расслабленно размышлял о том, в какой экстаз войдут миллионы его почитателей, узнав из первых выпусков газет, что их вождь и повелитель вошел в древнюю столицу гордого врага не как свирепый Атилла, но как великий гуманист; можно сказать, личность, нового Возрождения, которое лучше будет назвать, наверное, Новым порядком; как меценат, покровитель искусств; что он начал объезд великого города не с парадов и децимаций, но с посещения обители отверженного снобами и продажными писаками гения времен его юности.

Кортёж остановился у неказистого строения в грязноватом переулке. Великий диктатор, демонстрируя единение душ с невольным свидетелем своих переживаний, по-дружески собственноручно вывел из автомобиля придворного биографа (тот, кстати, числился выдающимся писателем в том литературном заповеднике, который был организован «гениальным вождём» для «избранной расы»).

- Вот она – твердыня высокого духа, - бормотал он, озирая подслеповатые окошки в то время как солдаты в мышиных шинелях, грохоча сапогами, становились в оцепление вокруг дома. – Пойдем, Гуго, навестим старика Якоба! Он, бедолага, наверное, еще спит, - кокетливо откидывая бедром при каждом шаге полу кожаного плаща, великий диктатор двинулся к двери. Следом метнулись телохранители и заспешила орда репортёров, волоча штативы и переносные лампы. – Тише, тише, - зашипел предводитель сего воинства, входя в дом, - мы устроим ему сюрприз! О, сколько лет я ждал этой минуты! – великий диктатор закатил глаза перед дверью в квартирку старого художника. Широким жестом распахнул дверь и вступил в затхлый полумрак коридора. – О, этот запах богемы! Я узнаю его! А старина Якоб, видать, крепко закладывает за воротник! – вождь нации со смешком брызнул слюной в ухо верному Гуго. – Что еще делать гению в этом мире? Но я его спасу! Я увезу его отсюда, из этого прогнившего, источенного плутократией города. Я поселю его в шале высоко в горах, окружу охраной, чтобы он мог творить, творить… - сверкающий сапог покорителя мира переступил по скрипучим половицам; контур человека в высокой, словно парящей над головой фуражке, склонился над кровью. Великий диктатор протянул руку, чтобы отечески потрепать по щеке старого художника. – Щетина, - почти ласково промолвил он. – Такая же щетина была у него в восемнадцатом… Старина Якоб, ау! Ай! Ай! – великий диктатор с визгом отдёрнул руку. – Да ты что, кусаться? – ворвавшаяся на крик охрана в едином порыве заслонила телами вождя, ослепительно вспыхнули лампы репортёров. Но было уже поздно: маленькая, похожая на чертёнка обезьянка, взвившись с постели, вспрыгнула на голову великого диктатора и, дико вереща и задирая розовый зад, принялась молотить кулачками по высокой тулье повелительной фуражки.

… Пять минут спустя багроволицый, тяжелый от выпитого накануне вина старик, подойдя к группке зевак, толпящихся возле кордона рослых солдат в мышиных шинелях, с изумлением увидел, как из двери его дома вылетел какой-то взвинченный господинчик с крысиными усиками на покрытой красными пятнами физиономии и, махнув руками со свежеперебинтованными пальцами, выкрикнул нечто наподобие того:

- В резиденцию правительства! Хаммельсгерготт! Как она тут, кстати, называется? Эскуриал? Уайтхолл? Кэ д’Орсе?

Пока старик ошалело протирал глаза кулаками, двери бронированных лимузинов захлопнулись, рослые солдаты и репортеры шустро, как белки, попрыгали в грузовик и автобус, моторы чихнули сиреневым дымом и, когда он отнял руки от лица, перед ним была лишь по-утреннему пустая улица и родные физиономии обескураженных зевак-клошаров.

«Наверное, привиделось, - тяжело провернулось в голове у старика. – Годы… трудно уже пить наравне с молодыми! Так можно и до чертиков напороться. Но какое наваждение! Какая идея, какой экивок! – художник ошеломленно уставился в пространство. – Какой замысел, какая экспрессия! Серое, серое, все вокруг серое, и вдруг багряные глазки, белые зрачки и усики, усики, усики! Крысы съели мир! – старый мэтр по-мальчишески шмыгнул носом и, утеревшись рукавом бархатной куртки, вприпрыжку устремился в свою разгромленную мастерскую наносить на холст вдруг открывшееся ему в черно-серых тонах очередное сюрреалистическое видение…

© Copyright 2009 Творческое сообщество!
www.webmoney.ru