ПОИСК
 



КОНТАКТЫ

Творческий союз тех, кто не хочет творить в стол.
Email: ne-v-stol@yandex.ru

WMID: 251434569561

 

 

УВЕДОМЛЕНИЕ О РИСКАХ

Предлагаемые товары и услуги предоставляются не по заказу лица либо предприятия, эксплуатирующего систему WebMoney Transfer. Мы являемся независимым предприятием, оказывающим услуги, и самостоятельно принимаем решения о ценах и предложениях. Предприятия, эксплуатирующие систему WebMoney Transfer, не получают комиссионных вознаграждений или иных вознаграждений за участие в предоставлении услуг и не несут никакой ответственности за нашу деятельность.

Аттестация, произведенная со стороны WebMoney Transfer, лишь подтверждает наши реквизиты для связи и удостоверяет личность. Она осуществляется по нашему желанию и не означает, что мы каким-либо образом связаны с продажами операторов системы WebMoney.







Царица 18+

Пепельное солнце бичевало разъяренными лучами пустыню. Призрачные миражи колыхались на горизонте. Раскаленные камни опаляли зноем лицо, жгли ступни ног сквозь роговые наросты мозолей.
- Благослови, отец, ибо я пришел за благословением!
- Ты долгий путь проделал, юноша! Зайди в мою пещеру, отдохни! Cтань моим гостем, позволь, я омою твои ноги!
О, благодатный сумрак подземелья! О, священная прохлада, в которой родятся мысли, колеблющие основания гор, откуда гремят речи, повергающие в ужас сердца неправедных и злобных по всей земле - от нубийских пустынь до финикийских морей! Дай мне вдохнуть твой воздух, пусть он станет в моей груди тем святым духом, с которым я пойду на великий подвиг и на смерть! О благостная вода, освященная ладонями великого старца! Да будут твои капли крыльями у моих лодыжек, которые понесут меня к моему предначертанью!
- Какого благословения ты ищешь, юноша?
- Принести смерть нечестивым и умереть самому, о учитель!
- Ах, молодость, молодость, как она легко распоряжается жизнью! Если бы ты знал, юноша, как это просто - умереть, ты просил бы благословения жить!
- В сердце моем горит пламя ненависти, оно уже прожгло меня насквозь и нет более сил терпеть!
- Что ж, юноша, мне знаком этот пламень. Но, коли ты пришел ко мне сквозь плавящуюся от жары пустыню, не спеши, отдохни, ибо какой толк будет от моих благословений, если ты падешь на испекшиеся булыжники через двадцать шагов обратного пути? Послушай пока россказни старика, может, ты тогда и поймешь, и примешь мое благословение.

Ровно пятьдесят лет назад я, точно также - с огнем ненависти и благословением святого старца в груди - вышел из этой пещеры. Ты знаешь, кто правил тогда нашей страной - да, да, нечестивая царица, имени которой чурается ныне наш язык и коей в деревнях старухи пугают детей. Отстранив от власти своего слабого мужа, она отвергла Учение и веселила бесов нечестивых культов. Служители же истины, лишенные своих пажитей, удалились в пустыни и горы, где взращивали новое поколение - мстителей, верных. В их числе был и я. Оставленный с младенческих лет родительской лаской, почти не видя людей, я рос в этой пещере под присмотром благочестивого старца, питаясь скудными плодами земли сей и живительной чистотой неутолимой веры.
И вот час настал. Возраст мой перевалил за отроческие годы. Поглощенный вечным трудом на благо моего наставника, вскормленный грубой и скудной пищей, я был видом худ и изможден, но под продубленной ветрами и солнцем кожей кости мои были крепки, а жилы выносливы. И вот, накануне большого праздника, я, вместе со своим достойным старцем, отправился в город, дабы на улицах его и площадях, переполненных по такому случаю народом, глаголать слово истины, отвращая заблудших и оступившихся от ложных кумиров и развратной царицы.
Вслед за почтенным старцем вступил я на следующее утро в высокие и раззолоченные врата сего падшего града; поток людей и повозок нес меня, оглохшего от гама и сутолоки, непривычного к такому скоплению себе подобных, по запутанным улицам, и не знал я еще в тот час, насколько широко и продуманно раскинуты сети заговора, и что одновременно со мной, затесавшись в ватаги беспечных пастухов и земледельцев, в разные ворота входили десятки таких же, как я - сынов гор и пустынь, одержимых той же ненавистью и тем же упованьем, сжимавших в руках тяжелые пастушеские посохи.
Гомонящая толпа вынесла меня и моего наставника на главную улицу; во все стороны от нас колыхалось многоцветное море ярких праздничных одежд, загорелых лиц, колеблющихся ветвей, оставляя лишь узкий проход по середине мостовой.

- Сейчас, сейчас ты увидишь ее! - кричал мне мой старец, потрясая узловатой палкой и выкатывая белки пожелтевших от ярости глаз. - Гноище! Блудницу, отдающуюся в базарный день посреди площади кому ни попадя! Сидонским морякам и данайским ремесленникам! Прилюдно раскинув ноги! Наравне с низшими иеродулами! Позорище! - и его неведомое мне ранее волнение, брызги изо рта его, падающие мне на лицо, повергали меня в такую растерянность и трепет, что я готовился к встрече с царицей, как к встрече с самим Сатаном. - О, где тот кинжал, что пронзит порочное сердце? Где тот смелый, который бросится в колесницу и поразит сосредоточие зла? Горе! Горе и стыд в поколениях адамовых! - и в охватившем меня ужасе мне уже представлялось, что одна лишь встреча с этой женщиной, единый взгляд на нее обрекает человека на вечное проклятие, от которого еще при жизни потроха прямо в его чреве будут тлеть от адовой серы.
Оцепенение мое было таково, что когда я увидел царицу, то даже не сообразил, что это - она. Я знаю, я стал в то мгновение святотатцем, ибо в моем ослеплении мне показалось, что это не земная женщина движется мимо меня на колеснице, но сама Слава Господня грядет, чтобы развеять мрак и унынье на земле. Над высокими рогами ее тиары парило тончайшее голубое покрывало, оставляя неприкрытым густой поток кедровых кудрей, ниспадающих на плечи и спину; малиновые и фиолетовые ленты развивались, открывая тяжелую грудь с алыми, подкрашенными кармином сосками, мерно раскачивающуюся от движения повозки; парчовая ткань плотно облегала тугие бедра и налитое спелостью лоно. А я-то ожидал увидеть смрадное идолище, заштукатуренное белилами и обмазанное сурьмой и румянами! Похотливую каргу! Глупец, какой я глупец! Глаза ее приветливо и даже озорно шарили по толпе, и когда взгляд ее пал на меня, мне вдруг показалось, что луч самого Солнца схватил меня за сердце! Вместе с тысячью других глоток мое горло испустило восторженный вопль и только потом я расслышал сзади жалкий крик моего старца: "Это она! Она! Вельзувел!" Толпа вздрогнула: прямо напротив нас дюжина знатнейших юношей выпрягла из повозки священных быков и затем эти отпрыски лучших семей, ухватившись за дышло, сами повлекли вперед колесницу со смеющейся властительницей. Все это продолжалось считанные минуты; я не успел разглядеть больше ничего - ни дюжих телохранителей-галлов, шествующих у злаченых колес повозки, ни идущих следом дев в белых одеяниях, осыпающих головы людей хмелем и благовониями, лишь одно видение врезалось в мой мозг - теперь уже до смерти: и это - царица.
Развёртываясь, как чудовищный левиафан, толпа двинулась вслед за колесницей. В толкотне я потерял своего старца; сдавливаемый со всех стороны разгоряченными телами, я терял дыхание, ноги мои несли меня, подчиняясь общему движению, и поднять глаза я смог лишь тогда, когда толпа остановилась и забурлила в одном месте - я замер, раскрыв рот: прямо передо мной возвышался Храм Слоновой Кости, величественный, словно взмывающее в небо облако!

Царица поднималась по порфировой лестнице на нависающее над площадью возвышение и ветер с моря развевал ее одежды и бил в открытую грудь; где-то заревели трубы и забили литавры; жрецы нечестивых культов скакали и извивались в греховодной пляске на крыше храма и от их мельтешения, от всей этой неожиданности у меня странным образом пересохло во рту; прямо над толпой, на самом верху лестницы стоял громадный, словно выкованный из бронзы, величественный жрец в роскошных одеяниях и, что-то выкликая, протягивал руки то к царице, то к Солнцу, и толпа многоголосо откликалась на каждый его крик. На последней ступени владычица вздрогнула и замерла, словно пораженная его заклинаниями в самое сердце; медленно опала она на руки шедших позади дев и те, осторожно запрокидывая ее тело, положили этот дар к ногам гиганта. Трубный звук содрогнул мир, разноцветные полотнища флагов перекрыли полнеба; с безмолвным удивлением я увидел, как по порфировой стене свесился край парчовой ткани и над кромкой капища вдруг поднялись согнутые женские колени. Продолжая что-то выкликать в небо, бронзоволикий жрец разодрал и сорвал с себя одежды; ветер нес клочья драгоценной материи над городом, над кровлями, усеянными людьми; голый, он рывком взметнул оплетенные браслетами длани к Солнцу и тут я увидел нечто, воспринятое мною в тот миг как неслыханное, ужасное уродство: срамный уд его, чудовищно огромный, дыбился под бугрящимся валами мышц животом и словно сам по себе хотел дорваться до небесного светила; толпа зашлась в едином вздохе. Я замер, предчувствуя непостижимое, немыслимое; сердце мое колотилось с неистовой силой и непривычный клубок опустился внутри моего чрева. Завершив свой клич, могучий жрец ринулся к беззащитно распростертому перед ним телу царицы; у меня перехватило дыхание: по наивности своей я решил, что готовится самое страшное жертвоприношение - прилюдное смертоубийство. В ужасе я увидел, как дрогнули и раздались колени женщины, как напряглись мощные мышцы мужских ягодиц и бронзовыми волнами пошла мускулистая спина; я услышал слабый стон царицы и подумал, что с нею кончено и теперь ее палач, поддавая бедрами, попирает и терзает уже мертвое тело. Горестно завопил я и стал закрывать полами хитона глаза свои, но ответом мне был торжествующие рев толпы и крики радости. Недоумевая жестокосердию людей, я откинул покрывала с очей и остолбенел: не было уже боле на возвышении смертоубийственного жреца, но прямо надо мной и только чуть ниже солнца сияло торжеством и радостью прекрасное лицо царицы; стоя на четвереньках у кромки возвышения и раскачивая над нашими головами набрякшими сосцами, она возглашала:
- Радуйся, мой народ! Семя принято! Радуйся! Воды небесные слились с соками земными! Радуйся! Урожай будет! Слава Астарот! Слава! - и раскаты ее торжествующего смеха грохотали в моих ушах, как гром небесных сфер, рушащихся на землю.
Малиновый туман пал на меня. Люди вокруг бесновались, кричали, плясали и били в бубны; иные бросаясь на заранее расставленные ложа, в непонятном мне неистовстве налазя друг на друга, сплетаясь, словно на смертном ристалище; другие прижимались к стенам и видения их сопрягающихся бедер, напрягающихся задов вспыхивали в моих очах, словно молнии; вскрики их звенели в моих ушах, словно визг тысячи падших ангелов, низвергающихся в преисподнюю.

Чувствуя, что мозг мой разрывается, я бросился бежать, но чьи-то руки хватали меня и срывали одежды; чьи-то губы и чья-то горячая плоть облепляли меня и влекли к земле. Вопя и размахивая посохом, я вырвался и устремился прочь под хохот и улюлюкание, зажимая лицо руками и выдирая клочья волос.
Как в бреду прибежал я в указанное нам накануне убежище - хлев при доме одного достойного купца; здесь я пал на землю и катался по ней, стеная и обливаясь кровью из своих царапин, но срамные виденья и греховная круговерть смутных мыслей по прежнему переполняли мой мозг и, дабы отогнать их, я бил себя кулаками в грудь и давил ладонями глаза - вот, вот оно, искушение диавольское, подступает ко мне! Близок, близок час испытания! И лишь когда я совсем обессилел, сила небесная послала мне успокоение и я забылся сном на хладном полу, распластавшись на нем всем телом.
 Из забытья меня вывели пронзительные возгласы.

- Вы видели? Видели? Блудница, ввергшая в бездну свой народ, утоляющая прилюдно свою сатанинскую похоть! Смерть ей, смерть! Пусть клочья ее тела кровью смоют грязь с беломраморных ступеней храма!

- Смерть ей! Смерть! - гортанно отозвался хор в дюжину или более голосов.

- Вспороть брюхо ее скудоумному мужу, пусть желчь его смешается с выпитым им вином!

- Смерть ему! Смерть! - в изумлении я узнавал в искаженных чертах заполняющих хлев людей лица моих соратников, собратьев по общему делу, а в бьющемся перед ними в припадке падучей человеке - своего святого учителя, наставника по пустыне. Для того, чтобы различать друг друга среди многолюдья города, они обрили себе головы и теперь черепа их нависали в полумраке, как подвешенные на нитях костяные шары, а серые хитоны колыхались, подобно саванам на ветру. Мне же, в моем ужасе, вдруг представилось, что это духи всех поколений предков поднялись из могил, дабы ныне покарать меня за прегрешения мои, за слабость перед искусом.

- Размозжить о камни головы их детей, разбрызгать по булыжникам и засыпать известью их мозги, дабы проклятое семя никогда более не всходило на земле! - и, сорвавшись на высокой ноте, мой святой наставник внезапно пал и стал кататься по полу, взметывая соломенную труху и соринки кизяка.

- Убить! Убить всех нечестивцев! Срубить головы бесстыжим блудницам! Девкам! Топить осквернителей! Камни! Камнями побить прелюбодеев! Посрамителей! - неслось с разных сторон и я, как ужаленный, заметался в своем темном углу. Как низко я пал! В то время, как братья мои молились, прося у высшей власти избавления для своего народа, телами своими бились о камни тайных молелен, взыскуя сил для низвержения распутной правительницы, я, как похотливый козлище, в толпе попутанного бесом простонародья прельщался, раскрыв рот, прелестями этой злосчастной царицы, затаив дыхание, зрел ее непотребство! Глаза мои видели это! Уши мои слышали! Я опоганен! Проклят! Нет мне прощения! Как искупить мой грех? Какую жертву принести? - с безумным стоном я вскочил на ноги и, закрыв пылающее стыдом лицо полами хитона, метнулся прочь из темного хлева, вздрагивая от летящих мне вдогон криков тех, кого я стал недостоин.

Одно, одно искупление есть теперь у меня: жизнь моя вместе с проповедью должна быть положена на алтарь веры!

И вновь я бежал по заполоненным народом улицам; дома и лица головокружащей чередой мелькали перед моими глазами. Как в бреду я пытался взывать к людям с проповедью, но словно на разных языках говорили мы: они смеялись и кидали мне финики и пряники, я же клял безбожную царицу, они выставляли мне на глаза свои детородные органы и тыкали в меня пальцами; я вопил, ожидая, что вот-вот придут слуги нечестивой правительницы и предадут меня мучительной казни, но лишь грязные мальчишки скакали вокруг меня, кривляясь и передразнивали; я жаждал тернового венца, но вместо него блудницы лили помои на мою голову из окон своих теремов.

Не знаю, сколько времени продолжалось сие. Солнце уже клонилось к закату, а я все бродил по залитым вечерним зноем улицам, потрясая спутанными космами и изрыгая проклятия и призывы, преследуемый стаями мальчишек и собак, и сам уже не знал, что мне нужно, что удерживает меня в этом заблудшем граде, почему не покину его погрязшие в разврате стены и не удалюсь в свою пустынь.

У какой-то корчмы я, измученный и изнемогающий, остановился. Глаза мои блуждали, голова кружилась, со вчерашнего дня во рту моем не было ни маковой росинки, пересохшая глотка требовала хотя бы глотка воды, но вместо него сидящие в тени олив эллинские солдаты со смехом протянули мне чашу дорогого кипрского вина, которое они пили сами. В гневе я вышиб кубок из нечестивых рук; грудь моя расправилась, жаждя принять бронзу их мечей, глаза вспыхнули последней радостью, но наемники лишь рассмеялись:

- Не обращай внимания, Клеобул, это один из местных юродивых, пришедших на праздник на потеху мальчишкам! - говорили они на своем каркающем языке, который я, увы, понимал. - Надо бы отвести его на пир к базилиссе, пусть она позабавится!

- Но он грязен, словно его вываляли в выгребной яме. Он оскорбит пиршество!

- Умойся, пророк! - и обиженный мною воин древком копья столкнул меня в бассейн.

Сердце мое едва не разорвалось от унижения, горло захлебывалось водой, и лучше бы мне было умереть, но негодные варвары, гогоча, уже тащили меня из водоема и, подобрав копья, погнали пинками по улицам.

Как ничтожный пес был я введен в царский дворец и брошен к ногам владычицы; душа моя сжалась в комок, а тело распласталось на ковре среди блюд и кувшинов роскошного пиршества. Смех знати и воинов прокатился надо мной, и я не смел поднять глаза, так как громче и звонче всего звучал смех царицы.

- Кого вы привели ко мне, Клеобул?

- Одного из юродивых, которыми так богата твоя земля, базилисса! Он нас славно позабавил в кабаке!

- Но он не может встать. Вы его сильно били?

- Только по заднице, базилисса. Это он от испуга.

- Встань, юноша, не бойся! - услышал я глас и в священном ужасе поднял глаза. О, силы небесные! Я предстал перед ликом Ее! Блудница возлежала предо мной, губы ее источали в улыбке щедрую ласку, а глаза струили небесный свет! Боже, боже мой! Понял я в тот миг, какая сила носила меня в этот знойный день по улицам и площадям града, зачем блуждал я по подворотням и закоулкам, будоража толпу, призывая на себя суд и смерть! Не искупления я искал, нет, но встречи с ней, с прельстительницей богоравной, и если хотел я умереть, то только в свете очей ее, ибо сама казнь моя была бы для меня лишь предлогом, чтобы еще раз увидеть ее! Сё человек! Какими высокими, благочестивыми мыслями ни тешил бы он свой разум, знай, что мысли его - лишь порождения его хитроумного мозга, изобретения, творимые, чтобы оправдать перед собой и перед самим Богом зов своего естества! Вот и я: вопиял о вере и отступничестве, о проказе во дворцах и хижинах, а глаза мои тем временем нащупывали в толпе сладостные черты, шарили по окнам хоромин, ноги мои таскали мое тело по спиралям вокруг Ее дворца! Сё, сё человек! Такова природа его, и подумать только: я, я, взращенный в пустыне и не изведавший ни единого искуса, содержавший плоть свою в постоянном изнурении, гладе и суровости волосяных одежд - я! в считанные секунды был покорен и низвергнут к истокам человеческой природы! - Эй! Кто ты? - продолжала окликать меня царица.

- Раб, но не твой, а того, кто выше владык дольных, владык смертных! - опять лгал я и себе, и Ей.

- А-а! - с разочарованием протянула Она. - Так чего же ты хочешь, раб?

- Смерти твоей! - стан мой распрямился, и я стоял перед ней на коленях, но с гордо поднятой головой.

- Чем же я тебе так не угодна, мальчик?

- Ты отвергла Властителя истинного и навлекла проклятье на свой народ!

- Опомнись, пророк! Какое проклятье на моем народе? Он сыт и радостен, тучные земли его родят обильные плоды и богатства его приумножаются! Разве таково проклятье господне? - она рассмеялась в мое ошарашенное лицо. - На проклятье божье будет больше похоже, если на шею этого народа насядутся толпы жадных и глупых жрецов, заполонят храмы, в которых мы веселимся в наши праздники, обложат каждое шевеленье налогом и заставят дышать по предписанным ими уставам! А когда родная земля перестанет приносить от подобной засухи щедроты свои, они погонят мужей на грабежи и захваты чужих стран, а жен и детей их - на строительство своих келий и сокровищниц. Вспомни, пророк, так было совсем недавно, и как хирел народ мой!

- Но душа его ныне погибла!

- Маленький ты мой! - воскликнула царица, смеясь, словно молодая девушка, и привлекая меня к себе. - Отчего же она погибла? - и все хохотали, глядя на мое багровое, как плод гранатового дерева, лицо у ее едва прикрытой прозрачной тканью груди, а бронзоволикий жрец, ныне облаченный в туники придворного щеголя, хлопал меня по спине:

- Во парнишка! Во дает!

- Вы живую связь отринули и кумирни воздвигли! - срываясь голосом, кричал я. - Служение ваше мерзостно и жертвы ваши есть глумление! - но ответом мне был лишь всеобщий хохот и, словно прозрев, с оторопью осознал, насколько я сам смешон и нелеп: увлекаемый руками царицы, я почти возлег на ее грудь среди роскошного ложа в кругу веселящихся и услаждающих себя и друг друга питьем, едой и ласками мужчин и женщин; дыхание мое смешивалось с ее дыханием, взор мой застил блеск ее глаз, и я еще смел произносить гневные проповеди! Лжец, о боже, какой лжец я перед лицом Твоим! - с отчаянным воплем я рванулся и, разрывая остатки своих лохмотьев, упал на пол; из глаз моих хлынули потоки слез.

- Ну, ну, успокойся! - царица присела рядом со мной и обняла меня за плечи. - Ты - просто хороший мальчик, которому злые и корыстные старики, живые мумии, забили голову всяким хламом и натравили на жизнь. Подними лицо свое, посмотри, как прекрасно вокруг, пророк! - мягкими руками она отняла ладони мои от глаз моих. - Подумай, о чем ты говоришь! Есть ли такое служение, которое может прогневать Господа, если служить ему искренне? Разве может погибнуть душа, если живет она в радости? Разве то не живая связь, если человек познает Господа через щедрость своих пашен и сладость плодов, выращенных трудом рук своих, через прелесть восхода и печаль заката, через упоение любви мужчины к женщине и женщины к мужчине? Смотри, видишь этих девушек? - в двух шагах от нас полунагие танцовщицы извивались в сладострастном танце.

- Блудницы, блудницы погибшие! - простонал я; их бедра колыхали воздух возле самых моих ноздрей.

- Нет, то дочери окрестных селян. Завтра им работать в поле, но пусть сегодня пляшут и поют, веселятся сами и приносят радость нам. Хочешь, - продолжала царица, - я выдам любую из них за тебя за муж, прямо сейчас? Завтра я подарю вам надел земли у стен города, прикажу моим каменщикам построить вам дам. А, пророк? Ты согласен? Вы будете выращивать виноград и оливки, пшеницу и репу и растить детишек, плодиться и размножаться - не это ли воля Его, завет Его? И ты узнаешь, что петь на ночь колыбельные гораздо прекраснее, чем сотрясать воздух глаголами среди толпы городского сброда: ведь тем, кто трудится, твои проповеди не интересны! А, пророк?

- Не-е-ет! - закричал я. - Не-ет! - ибо только в хламиде пророка мог я оплетать собой ее ноги, и таково преимущество самого грязного юродивого перед самым достойным тружеником. - Не-ет! - я рванулся прочь, но неожиданно сильные руки царицы не дали мне шевельнуться.

-          Ты просто слишком устал сегодня, мальчик! - сказала она. - Отдохни, пророк! Дайте юноше испить чашу! - одна из танцовщиц, подхватив с ковра кубок, пала передо мной на колено, протягивая мне питиё. О, лучше бы то была тлетворная цикута, но то было лучшее вино кипрских виноградников, и оно сразу поразило мой мозг! Жар овеял меня. Стены закружились вместе с плясуньями, десятки лиц потянулись ко мне в своих улыбках, и сам я сидел с блаженной миной среди сей бесстыдной круговерти, и все вокруг смеялись и потешались надо мной, кидали мне инжир и финики, клали в мой рот изюм и халву, завивали мои опаленные солнцем кудри на манер причесок придворных девушек и обряжали в одежды знатных вертопрахов. А я на все это отвечал бездумной улыбкой и косноязычными речами, которые сам уже не мог разобрать, и когда я им наскучил, юноши подняли властительницу на плечи и понесли куда-то прочь; все остальные тоже побежали следом и я потянулся за ними, но силы оставили меня и я, пав ниц, погрузился во мрак.

Проснулся я под утро; сало в плошках лишь чадило, но первая белизна рассвета уже наполняла прозрачными тенями комнату. Итак, вот чем кончает пророк! Еще вчера я входил в врата сего града, переполненный расцветающей в моей груди жаждой нести солнце своей веры заблудшим и обличать нечестивых, но не успело другое, настоящее Солнце взойти, и оно находит меня валяющимся в самом сосредоточии порока, среди объедков непристойного пиршества, на лужах вина и отрыжки! Господи, насколько же неисповедимы пути Твои! Каким жестоким лекарством ты лечишь гордыню рабов Твоих! И как, как мне искупить новое свое паденье?

Найдя нож, я хотел пронзить себе сердце, но лукавый разум успел опередить меня: вновь прельщая душу мою хитромудрыми мыслями, он повел меня по комнатам и переходам дворца, уверяя, что влечет меня к исполнению священного долга, что Всевышний выделил меня изо всех для своей великой цели, что это Он руцею своею привел меня сюда, дабы я нашел и убил порочную властительницу. О, как коварно и изворотливо лгал мне мой ум, какие картины предстоящего подвига он рисовал в воспаленном воображении, и все это лишь ради того, чтобы скрыть одну простую истину: я вновь хотел видеть Ее, я без Нее жить не мог, Она мне нужна!

Сжимая немеющими пальцами свой жалкий ножик, я брел наугад, ошалело рассматривая сцены завершившейся недавно оргии: разбросанную там и сям посуду, опрокинутые кубки, распластанные и переплетенные в объятиях спящие тела: то словно сплетенный из корабельных канатов финикиец, сжимающий волосатыми пальцами расцветшую алым соском угольную грудь почти невидимой в тени нубийки, то грек, прижавший в судорогах сладострастия губы к лону раскинувшейся на ковре сирийской танцовщицы, то целые гирлянды человеческих членов, словно сросшихся друг с другом в сонной одури, и от всей этой череды видений у меня постепенно начала кружиться голова. У одной из боковых дверей я увидел спящих вповалку косматых, как бурые медведи, галльских стражников, и понял, что Она - там; там - Ее логово, и, переступив через циклопические тела охранителей, ступил в покой царицы.

Она возлежала у окна на ложе из слоновой кости и лучи еще невзошедшего солнца освещали ее призрачное в предрассветном сумраке тело - прекрасное изваяние из омытого током тысячелетий, древнего, как сама жизнь, мрамора! Ничто не прикрывало ее, кроме протянутого между бедер мятого газового шарфа - им она утирала следы ночных безумств; груди ее возвышались, словно тяжкие, вылизанные волнами прибрежные валуны в час отлива. Я подошел вплотную и стиснул в кулаке рукоять ножа - глупец, я все еще думал, что могу убить ее! Выискивая суетным взглядом место для удара, я подумал, что умру ли я немедленно после убийства или же, уцелев, буду обращен на стезю предназначенного мне отшельничества - в любом случае мне никогда более не придется наблюдать женское естество так близко, так полно, и, подчиняясь некоему почти сакральному любопытству, склонился и, тая дыхание, стал вершок за вершком ощупывать глазами ее тело. Напрягая взор, я, кажется, различал, как растекаются под тонкой матовой кожей бурлящие потоки крови и подрагивают мышечные волокна; буквально чувствовал, как вливается в жадные легкие воздух и упругие мускулы живота приподнимают при вздохе и затем опускают свое трепетное покрывало; я читал судьбы мира в загадочной скважине пупа ее и, подняв глаза, поражался спокойствию точеных черт лица царицы - как то они исказятся, когда через мгновение тонкая бронза внедрится в эту плоть? Я вспомнил тот греховный миг, когда наше дыхание - тогда, за пиршественным столом - сливалось воедино, и мною вдруг овладело неистовое желание попробовать: каков же он - вкус этих выточенных из виноцветного коралла проклятых уст? - Я склонился над ней совсем низко; тепло ее уже щекотало мне ноздри, и тут я увидел, что она проснулась и фиалковые зрачки женщины следят за мною из-за полуприкрытых век!

С криком раненной чайки я отстранился.

- Это ты, мальчик? - произнесла полусонно царица, открывая глаза. - А я думала, ты давно убежал к своим…

- Я пришел, - выговорил я, весь дрожа, - чтобы убить тебя, и пусть бог нас рассудит!

Глаза ее обратились вовнутрь, и царица на мгновение задумалась.

- Что ж, я готова, - женщина спокойно приподняла, оплетя пальцами, свою тяжелую грудь, и я, в полнейшем смятении, уперся взором в открывшееся мне пространство шафранной кожи, туда, где под дугами ребер видимыми толчками торкалось ее сердце. Господи, сейчас! Сейчас! - Губы мои ходили ходуном, нож едва не выпадал из рук. - Сейчас! Вот здесь возникнет узкая рубиновая прорезь, хлынет струя огненной крови, и дьяволица, изрыгнув алую пену с губ своих, испустит дух от десницы моей! Сейчас! - горло мое словно стиснули невидимые клещи.

- Разве ты не боишься, владычица? - хрипло выдавил я.

- Откуда мне знать? - раздумчиво улыбнулась царица. - Может, смерть от руки такого невинного юноши, как ты - немыслимое удовольствие? Чего же ты ждешь, юный пророк? Или тебе больше нравится перерезать мне глотку? - она провела ребром ладони по бархату горла. - Не медли, кто-нибудь может войти, - она говорила вполне серьезно, рассудительно, изучая глазами лицо мое, и в груди моей словно застывал расплавленный свинец и сердце уже не билось, но едва трепетало, дрожа мелко-мелко, словно хвост испуганной овцы. - А! - она глухо расхохоталась. - Кинжал - что кинжал? Разве женщин так попирают? Другое орудие таишь ты, пророк, за этим шел, святой юноша? Что ж, я в твоей власти, делай свое дело! - она шевельнула бедрами. - Так тебе будет удобно? - ясными глазами, но с насмешкой она испытующе посмотрела мне в лицо. - Не бойся! Я буду молчать! Или хочешь взять меня мертвой? Жаль, что я ничего не смогу почувствовать… - неожиданно я представил себе, как я, голый и жалкий, суча пятками, возлагаюсь на окровавленное тело царицы, обнимаю его и прижимаю к своей костистой груди, и словно ослепительная молния вспыхнула в моем мозгу; глухо брякнул кинжал о каменные плиты пола.

- Раскайся, царица! - закричал я.

- Не в чем мне каяться, - улыбнулась она. - Сам творец рассудил, показал, кто ему угоден: я жива, а ты - трепещешь! Он удержал твою руку в сию минуту! И ты, ты, пророк, брался судить о нем, вещать от имени истины! Маленький тщеславец! Что мы вообще знаем о ней, как мы можем судить о придержащей мир воле? Подумай сам: я - царица древнейшей крови. Сокровища мои несметны. В моей власти предавать рабов моих самым ужасным казням и награждать самыми великими милостями, и вот ты - дикий отшельник, которого еще вчера босоногие мальчишки забрасывали нечистотами на улицах - что может быть между нами общего? Но меня влечет к тебе, влечет только потому, что я - женщина, а ты - мужчина, и как объяснить сиё иначе, чем неведомой нам волей, высшим предначертанием над человецами? Я не боюсь вашего жестокого и глупого бога - бога скал и пустынь, войн и раздоров, я не боюсь за свою жизнь - не пристало то царице, да и ты уронил уже свой ножик, но хочешь, я буду танцевать перед тобой, как танцует сирийская рабыня перед своим господином? Не нужда и ухищрения разума ведут меня, мой мальчик, но всего лишь навсего моя женская природа! - она поднялась надо мной на ложе, совершенно нагая, с одной лишь оскверненной лентой в руке. - Смотри! Я раньше не плохо плясала! - и с неожиданно-девичьей легкостью она соскочила на каменные плиты и закружилась в огненном вихре, овеваемая розовой лентой. Пряди волос хлестали ее по смуглым плечам, извиваясь, как брошенные в огонь змеи; тяжелые груди вскидывались и опадали, потом она замирала и стан ее извивался, выпукло играя переливающимся в рассветных лучах лоном, и сладострастные волны переламывали ее тело, то сводя набухшие сосцы с коленями, то взметывая ее тело языком пламени. И так она была прекрасна, такая сила и такое откровение рвались в каждом ее движении, что понял я, что не слабое человеческое естество ведет ее, и застыл в ужасе: как мог я, жалкий червь, судить Тебя, Господи, в Твоем творении? Как мог я, слепец перед лицом Твоим, пожелать ввергнуть чудо Твое в смрад и тлен, гной и зловоние? И что я мог дать Тебе взамен? Бормотание своих молитв? Скудные свои приношения? Гнет наивного послушания, налагаемый на выи народа Твоего от имени Твоего же, но по нашему тщеславному суемыслию? Горе, горе мне! Зачем ты вырвал зеницу из души моей, ослепил и отверг от лица Твоего? - и я, сидя на царском ложе, воздел руки и воззвал к Нему, и женщина припала грудью к ногам моим и потекла всем телом по бедру моему, облекая его своими членами, мокрыми от пота, и опаляющим пламенем вспыхнул воздух в груди моей и в смятении заметался я, осознав вдруг, что уподобляюсь тому самому греховодному жрецу на крыше Храма слоновой кости – но сейчас! Прямо перед самым лицом царицы!

- Что это? Что? - лепетал я и женщина, поднимаясь по моей груди, шептала:

- То не знак ли тебе, пророк? Не зов ли творца всемогущего? - она наложила длани свои мне на плечи и выгнулась надо мной торжествующей пантерой; груди ее раскачивались у щек моих, как колокола, и само небо взирало сквозь синеву глаз ее в самый глубокий колодец души моей, и стыд мой трепетал, переполняя меня неведомым ранее томлением и растопляя чресла мои в сладостной муке, и было в тот миг мне Откровение, и понял я, что воля Его не в служении ему, но в единении с Ним, и карает Он меня ныне за то, что так долго отвергал я Его! Сердце мое, казалось, уже больше не билось и всю силу мою, все соки и душу мою вобрал в себя столп плоти моей, меня же и мою гордыню попирающий. В смертном отчаянии взмолился я:

- Спаси меня, царица, умираю! Не ведаю я, что творят члены мои! Прими мою душу, владычица моя небесная! - стонал я, веруя в охватившем меня сладостном изнеможении, что действительно умираю.

- То-то же, пророк! - лицо ее вдруг колыхнулось надо мной радостной улыбкой, бедра сомкнулись вокруг моего срама, сердце мое в невыразимой радости вдруг подпрыгнуло к самому горлу, дыхание головокружительно замерло, тысячи дымных молний сверкнули в глазах моих и пламень чресл моих вдруг покинул меня. Решив, что душа моя изверглась, я опустил веки и умиротворенно замер, ожидая, когда последние дуновения жизни покинут мое тело, но очнулся, тормошимый руками царицы.

- Мальчик, мальчик, что с тобой? - она склонялась надо мной, касаясь сосцами своими моих ребер, и глаза ее сияли нежностью и любопытством. - Ну что же ты? Ах я глупая, да ты ж два дня не ел! Мальчик мой! - она склонилась и стала целовать в липкие от пота щеки и натянутое, как тетива, горло, пока я окончательно не пришел в себя. - Да так и вправду не долго богу душу отдать! Пойдем, я тебя накормлю! - не умеряя свои ласки, царица вывела меня в соседнюю комнату, где на коврах в изобилии громоздились остатки вчерашнего пиршества. Пока я с жадностью поглощал пищу, она то оглаживала мои тощие бока, то касалась моих мосластых ляжек своим бедром, то, набрав в рот сладких ягод, начинала кормить меня с кораллоцветных уст своих, возлагая ладони мои на свои упругие сосцы, но сытая хмара все сильнее овладевала мною и сон смыкал вежды, и, овеваемый легкими поцелуями царицы, я все более клонился на пышные подушки.

- Спи, мой мальчик! Какой ты чудный!.. Совсем дикий! Мой маленький пророк! Я еще приду к тебе и ты будешь служить в моем храме, а сейчас мне надо идти, поверь мне, мальчик, очень надо! - снедаемая странным нетерпением, она беззвучно удалилась, в моем же мозгу уже витали сладкие миражи и сонные виденья.

Но мне не суждено было уснуть. Шум и крики прибойной волной нахлынули вдруг на меня; не успел я вскочить на ноги, как двери с грохотом разлетелись и клубок человеческих тел вкатился в залу, вопя и стеная, вздымая руки и рушась на пол. В ошеломлении я увидел вокруг мельтешение бритых голов, черные взмахи тяжелых посохов и острые взблески разящей бронзы. Уже потом я узнал, что это мои соратники, не узнав меня в хлеву и перепуганные моим внезапным явлением, решили, что их выследил шпион и заговор раскрыт. С перепугу они решились на святотатство - мятеж и кровопролитие во время праздника. Склонные к ним слуги открыли двери дворца, стража была смята; потоками убийцы потекли по залам и переходам и под их орудиями человеческие головы и драгоценные кувшины равно разбивались вдребезги, горячая кровь и хмельное вино одной струей хлестали на ковры. В ужасе вскочил я на ноги: вал смертоубийства катился ко мне, но не о себе, не о себе помышлял я в те мгновения - о Ней, только о Ней! Теряя рассудок, я бросился в светлицу царицы, слыша за спиной тупые удары дубин о живую плоть, хруст костей и вскрики умерщвляемых.

…Владычица лежала вниз лицом на своем ложе и громадный галльский воин из дверной стражи покрывал ее; попирая локтями слоновую кость, странно и монотонно он двигался, и груди женщины были так полны и упруги, что даже под двойной тяжестью поддерживали рамена ее, и она раскачивалась, как дитя в люльке. Я поразился, почему они не слышат того, что творится за дверью, и, припадая к ложу, вскричал:

- Спасайся, государыня! - глаза ее распахнулись навстречу мне широко и изумленно, и в последний раз взблеснул в них огонек радости и в последний раз сквозь их сапфировую голубизну простор небес взирал на меня. - Беги! - но было уже поздно: бритоголовая орда валила за моими плечами. В растерянности схватив тяжелый галльский меч, я неловко взмахнул им, но тут же полдюжины длинных пастушьих клюк уцепили меня за плечи и швырнули на пол. Галл, поднявшись с ложа, ревя, как лев, бросился на нападавших; хватая их в охапку по трое и четверо, он дробил в объятиях их черепа и ребра, но он был один, тех же - тьма; через минуту взвыл он с распоротым животом и внутренности его выпали из развёрстого чрева и опутали ему ноги, но он продолжал бороться и низвергся, обратив оскал последней улыбки к царице. А я, я - жалкий пророк - в это время барахтался под грудой валящихся на меня тел и пищал: - Беги, царица, беги! - но она, вставая на ложе, молвила:

- Негоже мне, юноша, бежать, когда все мои ближние и любимые убиты и сила моя не спасла их! - и обратила лицо свое долу; через минуту толпа набросилась на нее и принялась бить и терзать - с той же страстью и исступлением, с какой вчера другие люди, ныне уже мертвые, сопрягали здесь свои члены, с той же пеной у губ и с теми же криками, и похоти в них было не меньше, чем в тех, но иной похоти! Они вбивали свои заскорузлые пятки в ее глазницы и топтали чудесное лоно; они влагали свои костлявые пальцы в ее раны и раздирали плоть; они так же жаждали ее тела, как и те, другие, но они не знали, что есмь любовь и Истина этой жизни, и потому, творя свое совокупление, ни на йоту не приблизились ни к Ней, ни к Откровению.

Опьяненные кровью, они вышвырнули все еще трепещущее тело в окно на мостовую, где другие безумцы уже жаждали терзать его и рвать, а сами, загнусавив гимны, пошли крушить и убивать дальше; я же, придавленный грудой изуродованных тел, был оставлен рыдать и грызть руки.

Жизнь ко мне вернулась лишь через несколько часов. С трудом выбравшись из-под стылых трупов, я горстями брал с ложа слоновой кости пролитую на нем кровь и покрывал ею свои власа и щеки; стеная, побрел я прочь. Там и сям на полу дворцовых зал темнели лужи крови; засыхая, она коробила ткань бесценных ковров; барельефы дворцовых переходов были забрызганы человеческим мозгом; те тела, которые утром я видел раскинутыми агонией сладострастия, ныне были искажены совсем иными судорогами. Все сбылось по словам ученого наставника, сказанным в темном хлеву: тела юных танцовщиц были разорваны, руки ахейских искусников отсечены, головы египетских мудрецов обуглены. Ни единой живой души не нашел я в чертогах; лишь шелудивые псы, тряся приставшими к шерсти комьями грязи, шныряли среди трупов, лижа их раны.

Разбитый, я вышел на улицу - зной и смрад стояли над великим городом. Ветер с пустыни кружил песчаные смерчи на опустевших площадях, чад поднимался над кровлями подпаленных дворцов, собаки выли да по улицам водили, бичуя, каких-то людей в разорванных одеждах - то были богатые купцы и их отпускали, когда они соглашались сделать обильные вклады на "возобновление храма".

Навстречу мне вереницей по двое шли бритоголовые священники; голые черепа их более чем когда-либо казались высохшими костяными орехами; хитоны, белые, как обмазанные известью гробницы в чумной год, свисали с жилистых вый и путались между высохших лодыжек. Распевая песнопения, они брызгали водой с опахал в разные стороны - возвращали святость стогнам. Следом шайка нубийских рабов с хохотом волокла крючьями по мостовой какие-то запыленные комья; за ними бежала стая беспородных собаки и зубами рвала эти трофеи чернокожих. Перед самыми моими глазами один из псов вырвал крупный кус и зарычал, отдирая его, но тот не поддавался: златая цепь сверкнула смарагдами на солнце, связуя часть и целое. Блеск ее ослепил меня; мир опрокинулся в моих глазах и в наступившем мраке, крича и размахивая клюкой, я разогнал рабов и собак и прижимая к груди то, что осталось от царицы, бежал прочь, не ведая дороги, и пришел в себя лишь в этой пещере - окровавленный, в изодранном платье, склонивший седые космы над тем, что было некогда прекраснейшей женщиной на свете. И с тех пор я стенаю здесь, и плачу о моей царице, о ней одной, и кто же виноват в том, что люди принимают эти стенания и плачь за откровения и обличения?

 

…Закатное солнце падало в пески Ливийской пустыни, заливая землю малиновым зноем. Ссутулясь, уходил юноша прочь от пещеры древнего пророка, и тот с печалью смотрел ему вслед: понял ли мальчик его благословение? Принял ли?

© Copyright 2009 Творческое сообщество!
www.webmoney.ru