ПОИСК
 



КОНТАКТЫ

Творческий союз тех, кто не хочет творить в стол.
Email: ne-v-stol@yandex.ru

WMID: 251434569561

 

 

УВЕДОМЛЕНИЕ О РИСКАХ

Предлагаемые товары и услуги предоставляются не по заказу лица либо предприятия, эксплуатирующего систему WebMoney Transfer. Мы являемся независимым предприятием, оказывающим услуги, и самостоятельно принимаем решения о ценах и предложениях. Предприятия, эксплуатирующие систему WebMoney Transfer, не получают комиссионных вознаграждений или иных вознаграждений за участие в предоставлении услуг и не несут никакой ответственности за нашу деятельность.

Аттестация, произведенная со стороны WebMoney Transfer, лишь подтверждает наши реквизиты для связи и удостоверяет личность. Она осуществляется по нашему желанию и не означает, что мы каким-либо образом связаны с продажами операторов системы WebMoney.







Главная / Suspend'им / Город нашего детства

Город нашего детства

                       Я постучал в давно некрашеную дверь еще раз, теперь уже кулаком, потому что звонка на ней не было и в помине,  а на том месте, на котором он когда-то был прикреплен, остался только деревянный кружок от подкладки.  К кружку подходил желтый провод, теряясь около него, словно река в пустыне. На конце провод разделялся на две жилы, скрученные, как рельсы после бомбежки или конец бездарно прожитой жизни.  Судя по следам копоти, провод кто-то поджигал, чтобы под пыткой выведать, куда пропал звонок – обычное развлечение изнывающей от безделья молодежи в таких домах. Гулкий звук прокатился по прихожей и замер, словно безответная любовь, где-то внутри среди комнат поделенного в частную собственность общежития. Ответного шлепанья или шарканья шагов я не услышал: очевидно, обитатели ушли по своим делам.

     На той же площадке была и вторая дверь такого же неопрятного коричневого цвета, но с кнопкой звонка, которую в облезлости подъезда можно было бы даже назвать щегольской.  Трудно было удержаться от желания попытать счастья еще раз. Во второй двери счастье удалось обрести побольше. Но ненамного, поскольку открывшая ее женщина средних лет не знала ничего, «понятия не имела» о людях живших за стенкой, которые «то появляются, то снова исчезают». Для подобных жилищ это дело обычное: люди тут получают в собственность конуренку площадью чуть больше носового платка, а потом  перебираются в какое-нибудь более приличное жилье, сдавая освободившуюся жилплощадь нуждающимся. Временными жильцами тут могут оказаться узбеки, приехавшие торговать на рынке, молодые семьи, перебравшиеся  из деревни и просто приезжие из другого города. Вот одного такого приезжего из южных краев я и искал. Но пока, как видим, не совсем удачно.

        Оставалось зайти попозже. Я повернулся к лестнице и взглянул на  давно не мытое большое окно, составленное из пяти маленьких. Верхняя часть отсутствовала, и сквозь отверстие виднелось блеклое осеннее небо. По степени загаженности этой верхней части можно было судить, что голуби  не первый год зимой прилетают сюда позаимствовать тепла у людей. Я шел с пятого уровня на первый мимо облезлых стен, расписанных в современной манере и в первобытных традициях, мимо  дверей, каждая из которых имела свое неповторимое лицо: на одной висела снятая с какого-то дома табличка с цифрой 8, на другой висел явно не работающий кодовый замок, захваченный предусмотрительным хозяином при расчете из приказавшего долго жить родного НИИ. Так уж устроен мир, что одному достаются при разделе имущества здания и постройки, а другому всякая мелочевка. На втором этаже я миновал растерзанные, словно Орфей пьяными женщинами, почтовые ящики.  Очень может быть, что и их терзали пьяные женщины, поскольку район это весьма зашибающий.  Извещения об уплате за коммунальные услуги и письма лежали рядом на подоконнике. Я на всякий случай взглянул на них в слабой надежде, которая не покидает нас никогда, увидеть знакомое имя. Надежда была настолько слабой, что я даже не очень сильно разочаровался, когда его не обнаружил.  Через мрак того, что в крестьянской избе называлось сенями, и  две входных двери, из которых ни одна не закрывалась, поскольку их скрючило, словно паралитиков, и они намертво зацепились за пол, я вышел на  крылечко, едва возвышавшееся над уровнем разбитого асфальта,  взглянул окрест и не увидел ничего такого, от чего бы душа могла быть уязвлена.  Возможно, потому, что страдания человеческие редко бросаются в глаза так открыто, как Александр Матросов на бойницу дзота.

            Ничего неожиданного не было. Солнце по-прежнему склонялось к закату.  Вокруг меня, насколько мог увидеть глаз, стояли  под прямым углом друг к другу одинаковые унылые пятиэтажки из красного и белого кирпича с преобладанием белого, складывающиеся в такие же одинаковые в своей тоске четырехугольники, внутри которых не было ничего, кроме вытоптанной травы, как попало посаженых деревьев и кустарников, остатков детских площадок, сушилок для  нехитрого белья и неправильного поведения обитателей, поскольку почему-то неправильнее всего ведут себя люди в правильных с точки зрения геометрии домах.  Да и более дорогое белье можно увидеть на выставках модной одежды и на женщинах в более благополучных частях города, куда переехали те здешние обитатели, кто смог улучшить свои жилищные условия. Те же, кто улучшить свои жилищные условия не смог, тихо спивались.

              Но день был   по-осеннему теплый и радостный, солнце грело мир с добросовестностью трезвого истопника,  небо было чистым и ясным, словно будущее у тех, кто переселялся в эти дома сорок лет назад из подвалов и полуподвалов, втаскивая сквозь пахнущие свежей краской двери нехитрые пожитки на улице, названной в честь одного из космонавтов страны.  А весь возникший на окраине города за последними частными деревянными домами и крохотными дачными участками  -- окраина была настолько далекой по тем временам, что тут давали садовые участки --микрорайон тогда именовался не иначе как «наши Черемушки». Они были молоды, они были счастливы, они с уверенностью смотрели в будущее. Потому что страна покоряла Вселенную и удивляла мир своими достижениями. Большая часть получавших здесь жилье или хотя бы койко-место в общежитии работали на заводах или в НИИ, работавших на эти достижения. Или преподавали в расположенных в неподалеку вузах, также по большей части готовивших специалистов для этой отрасли. В конце концов, надо уметь радоваться тем маленьким радостям, которая преподносит людям скупая по части подарков жизнь.

 Я невольно вздохнул полной грудью воздух, который тут, на окраине города, был посвежее благодаря соседнему лесу, и сделал шаг назад, в подъезд, потому что тяжело переваливавшаяся по выбоинам вплотную к крыльцу примыкавшей дороги «Нива», двигавшаяся медленно, словно исторический прогресс человечества, которое тоже склонно, выбравшись из одной ямы, тут же провалиться в другую,  утробно урча, зависла ближним ко мне левым передним колесом над очередной выбоиной прямо перед крыльцом. В выбоине плескалась вода, грязная, словно политика США в отношении стран Латинской Америки. Я не занимаюсь общественной деятельностью и по этой причине считаю себя вправе избегать выливания на себя потоков грязи. Поэтому мой шаг назад был таким же естественным, как сделанный Фиделем Кастро шаг вперед в развитии Кубы.

               Пуля просвистела мимо моей головы негромко, словно кто-то тихо свистнул с той стороны реки, по которой лодочник перевозит людей земнородных только в одну сторону, в мир покоя и блаженства,   желая привлечь мое внимание так, чтобы не отрывать остальных  от многотрудных забот. Пытаясь спасти брюки, я спас себя. Иногда  просто диву даешься, от каких случайностей зависит жизнь человеческая. Стреляли из серебристой иномарки, бывшей явно не к месту в этих краях.  Она стояла у соседнего под прямым углом к моему расположенного дома и  расстояние  не превышало двадцати шагов. Ее я заметил, еще входя в дом, но не придал значения. И как видно зря. Судя по всему, стрелок метился в меня, словно белке в глаз, чтобы не попортить шкурку. Шкурку он мне подпортить не смог, но вот настроение сумел подпортить изрядно. Да и себе дело тоже.

           Все эти соображения медленно зрели в коре моего головного мозга, пока, руководимый спинным, более надежным в чрезвычайных случаях, я уже мчался по разбитой дороге прочь от художника меткой стрельбы, не сумевшего в силу нелепой случайности поставить точку в конце моей жизни. Мысль прыгнуть назад, в спасительную темноту подъезда, он даже не стал рассматривать за неимением времени. Оттуда выйти своими ногами мне вряд ли бы удалось. Поэтому я прыгнул вперед перед носом еще только начинавшей выбираться из рытвины "«Нивы", успев заметить боковым зрением, что водитель смотрит на меня как на человека, которого вдруг скрутил жестокий понос. Я так до сих пор и не знаю, успел ли неизвестный друг выстрелить в меня второй раз. Вообще-то на эту работу идут ребята не промах, которые перезаряжают и стреляют мгновенно. Но, похоже, что их подвела излишняя самоуверенность: с их опытом стрелять с двадцати шагов было все равно, что светилу врачебной науки лечить больного насморком – ошибиться невозможно. И, тем не менее, они ошиблись. Потому что все предусмотреть тоже невозможно. Впрочем, не они первые: человеку, как правило, не удается именно то дело, которое он считает верняком.

              Скорее всего, он вряд ли он успел выстрелить. После того, как я прыжком оказался впереди «Нивы», она затруднила обзор, а потом меня закрыли кусты  с еще не опавшими листьями и  березки с пожелтевшей листвой, горевшей холодным золотым огнем в лучах склонившегося к закату солнца, символ тоски городского человека по утраченной природе. Под  защитой  их стволов, белевших грустно, словно в оградках старого кладбища, я сумел добежать до дома, служившего противолежащей стороной прямоугольника, и свернуть за угол из белого кирпича, благословляя местный завод силикатных материалов, который его выпустил.

            Но, разумеется, люди в машине не стали ждать, пока я добегу до заветного угла, и не стали тратить зря боеприпасы на бегущего среди кустов и деревьев человека. Хотя и не потому, что у них их не хватало. Просто попасть в ствол или ветку в таких случаях более вероятно, даже если человека хорошо видно. Не стали они и вылезать из легковушки, чтобы броситься в погоню за мной. Похоже, догонять меня на своих двоих не входило в их планы. Взревев двигателем,  словно бенгальский тигр в предчувствии завтрака, иномарка рванулась в погоню.  Тут самоуверенность опять сыграла с ребятами злую шутку:  чтобы было удобнее стрелять, они развернули машину наискось, боком ко мне и под углом к соседнему дому. Им и в голову не пришло, что может понадобиться меня догонять. Поэтому они теряли драгоценные мгновения, в которые только  и начинаешь толком понимать, как прекрасна жизнь. Развернув легковушку и выехав из-за кустов на дорогу около дома с моей стороны, ребята увидели: стрелять по прямой, проходящей через мою спину, мешает ползущая, словно черепаха к морю «Нива», объехать которую с одной стороны мешает дом, а с другой – деревья и кусты. Тогда иномарка повернула в противоположную сторону, чтобы обогнуть дом с обратной  стороны и, воспользовавшись преимуществом в скорости, догнать меня на улице.

         Но охотники не учли особенностей местности: между домами, стоявшими в торец друг другу, не было проезда. Точнее, проезд был, но жильцы, обозленные постоянным нарушением своего покоя ревущими и чадящими под окнами железными чудовищами, вбили в землю железные трубы от дома до дома. Конечно, это были не противотанковые ежи, но неприятности доставить могли. В конце концов, противотанковая оборона оказалась прорванной: едущие обнаружили слабое звено и прорвали ее, смяв несколько труб. Но прорыв оказался в стороне от наезженной дороги, он весь состоял из рытвин и ухабов, разогнаться на которых было непросто даже очень опытному водителю. А за этим проездом дорога снова была разбита, словно шведы под Полтавой, что дало мне лишних несколько  минут, когда я дал деру вдоль пятиэтажки. Не знаю, сумел ли я побить какие-нибудь мировые достижения (чему я совершенно бы не удивился), но для меня в данном случае гораздо важнее было, чтобы не побили меня. Когда легковушка преследователей выскочила мимо помойки на проезжую часть, я уже нырял в тесный проулок, шедший вниз между заборами домов частной постройки с крутизной заходящего на цель пикировщика.

               Проскочив мимо крашенного голубой краской самодельного переходящего в погреб гаража для мотоцикла, в который владелец не сумеет его поставить, если купит к нему еще и коляску, я бежал мимо двух заборов, одного из ржавой сетки, а другого из старых досок, почти касаясь их плечами. Далее по всем правилам военного искусства, касающихся построения линии окопов, тропинка изгибалась вправо, давая одновременно ответвление в левую сторону. Вслед за этим, пройдя мимо стихийной помойки с преобладанием гнилых яблок, дорога спускалась загибом вниз совсем уж отвесно, так что какая-то добрая душа вкопала тут рядом с ней железные перила из некондиционной трубы, чтобы люди могли втащить себя наверх руками, словно лебедкой, если не смогут переставлять ноги. Она же  сделала несколько деревянных ступенек, совсем, впрочем, сгнивших к моменту нашей встречи.

               Но я не добежал до этих ступенек, потому что мой спинной мозг знал науку выживания в неблагоприятных условиях гораздо лучше меня. Я резко свернул в сторону и через неплотно прикрытую калитку заскочил в небольшой дворик, не забыв закрыть ее за собой и набросить проволочное кольцо, содинявшее калитку со столбиком, словно мужа и жену. После этого я нырнул в еще одни гостеприимно распахнутые воротца, на этот раз небольшого сарайчика, привалившегося сбоку к небольшому деревянному дому. Привалился он не как юный влюбленный к предмету своего обожания, а как старичок к старушке – в поисках опоры в жизни. Захлопнув за собой и эту дверь, я  прислонился в углу, наблюдая через щель в боковой стенке за развитием событий.

                То, что я увидел, не доставило мне много радости: собака в доме напротив, здоровенная лохматая и не шибко умная, глядевшее на все происходящее с некоторым изумлением, вдруг залилась истошным лаем, указывая острой мордой на мой сарайчик с точностью магнитной стрелки, указывающей на север. Похоже, я внес хоть какое-то разнообразие в ее весьма и весьма однообразную жизнь. Но от этого разнообразия у меня похолодела спина и по ней побежали мурашки. Причем было такое ощущение, что они собрались на моей спине на международные соревнования по бегу.

                  Тут наверху раздался визг тормозов, хлопнули дверцы и вниз затопали тяжелые шаги людей, не считающих нужными скрываться. Это меня и спасло: заслышав грозный топот, потерявшая душевное равновесие псина сразу же забыла о моем существовании, которое она только что чуть не прекратила, и, поскольку в ее маломерный мозг не могли поместиться два предмета сразу,  переключилась на преследователей. Она начала рваться с цепи, словно каторжник на волю, исходя остервенелым лаем, на который способно только очень истосковавшееся по общению животное.

            Не удостоив пса вниманием, преследователи пробежали мимо.  У развилки они разделились. Один из них побежал вниз, к тропе здоровья, которая делала в этом месте крюк, а другой свернул в переулок, стиснутый со всех сторон заборами. В этот миг я почуствовал своей проснувшейся после тысячелетней дремы природой чей-то взгляд.  Из противоположного угла на меня смотрела  большими умными глазами дрожащая от страха собачонка. Даже не помышляя о том, чтобы зарычать и показать свою готовность защищать добычу, она жалась к стене и буквально тряслась от пережитого испуга. Оно и понятно: представьте себя на ее месте. Вы раздобыли косточку, затащили ее в укромное местечко, а когда принялись за еду, к вам врывается какой-то громила с непонятными намерениями. Есть от чего испугаться. Во всяком случае я ее хорошо понимал. Человек вообще начинает понимать ближнего, только оказавшись в его шкуре. Хорошо было уже то, что она не стала лаять. Человек, прошедший человеконенавистническую подготовку частей особого назначения ,  должен был бы просто-напросто свернуть шею несчастной собачонке и тем самым обеспечить ее невмешательство. Я же, как человек сугубо мирный, очень медленно, чтобы не напугать до смерти,  протянул руку к носу животного  и дал ее понюхать в качестве доказательства миролюбивых намерений.  Сарайчик был маленький, словно кухня в небогатой квартире, поэтому особо далеко тянуться не пришлось. Черный носик дернулся и понюхал мою руку, действуя совершенно самостоятельно от остальной собачки, окаменевшей от испуга. Потом  я так же медленно погладил  по голове и, взяв за шкирку, осторожно посадил к себе на колени. Собачка не защищала свою кость и не защищалась сама. Она только  тряслась у меня на коленях, а я осторожно, чтобы не раздавить, прижимал ее к себе и продолжал гладить.

                У меня вдруг пропали страх и рассеянность, когда я увидел еще более испуганное и растерявшееся существо, чем я сам. Крохотная собачонка придала мне сил и уверенности в себе. Напряжение, не отпускавшее меня все это время, ушло, как заряд молнии через громоотвод.  Я уже вполне спокойно смотрел из своей бойница на улицу, где в это время как раз возвращались из бесплодной погони мои преследователи. Они поднимались вверх твердым шагом уверенных в себе людей так, словно шли не по тропинке, поднимавшейся почти отвестно, а по ровной улице. Несмотря на быстрый бег у них не проглядывалось и следов отдышки. В каждом  шаге чувствовалась хорошая подготовка. У обоих над одинаковыми, словно с одного склада, темно-серыми пиджаками виднелись одинаково неприметные невыразительные лица, которые самой природой предназначаются для того, чтобы их было трудно запомнить не только окружающим, но и владельцам. Особенно ценным в этом случае считается полное соответствие внутренних достоинств внешним, что значительно облегчает безоговорочное выпонение любого приказа начальства. Есть на свете виды работ, где способность быть малозаметным является одним из основных достоинств. В  том числе и внутренних. Один из них был настолько широкоплеч и, вдобавок, носил настолько широкий в плечах пиджак, что наплечная кобура, в существовании которой под серым пиджаком я почему-то с самого начала не сомневался, была совершенно незаметна, а сам он казался издали прямоугольником, положенным на длинную сторону. Он напомнил мне бронированный конторский сейф тридцатых годов. Такой же надежный в применении. Такой широкий в плечах человек мог прикончить вас и без пушки. Типичный Исполнитель.

 Второй преследователь был чуть повыше, постройнее. У него ширина плеч была поменьше, а кругозор явно пошире. Умный. У обоих в движениях проглядывала военная выправка и умение не только образцово-показательно заправлять постель. Впочем, это еще ни о чем не говорило: в наши дни часто бывает так, что люди, окончив военное училище, подаются на службу не государству, а бандитам.

           Они поднялись наверх и  окинули взглядом местность. Но уже не в поисках сбежавшей дичи, а так,  по привычке.  Можно было даже сказать, что они смотрели вокруг, как заезжие зеваки, которым все в диковинку в чужом местечке – обычное поведение нормальных людей. Причем людей, приехавших из очень большого города, где нет ни покосившихся заборов, ни сделанных из подручного материала плетней, где узкие проулочки не упираются в глухие заборы и не растворяются в посадках, а из-за кустов не слышен лай собак и пение петухов. Да и номер на легковушке был, насколько я успел заметить, московский. “Насколько успел” в данном случае очень важная оговорка, поскольку никакой слежке за мной взяться было неоткуда и потому я не рассматривал с подозрением окружающий мир. Просто в миг опасности сработали полученные когда-то  головным мозгом, отказываться от услуг которого все-таки не следует, навыки наблюдения и картина запечатлелась у меня в памяти навсегда. Хотя – увы! – нельзя было полностью ручаться за каждую подробность.

Пока я размышлял, мои преследователи сели в легковушку, завели двигатель и исчезли из  поля зрения. Через четверть часа после того как негромкий звук двигателя затих вдали, я в последний раз погладил собачку и покинул свое убежище. Она смотрела мне вслед большими грусными глазами и,  у меня было такое чувство, жалела, что я ухожу. Оно и понятно: я не отнял у нее кусок несмотря на подавляющее превосходство сил и не съел ее саму, что в условиях рынка, когда сильный пожирает слабого, равносильно дарению и первого и второго. Есть за что благодарить. Хотя это и равносильно двойному потрясению, после которого животинка сидела совершенно обессилев. Мне тоже не хотелось покидать ни насиженное место, ни ставшее вдруг родным живое существо, которое испытывает ко мне дружеские чувства. Но так устроена жизнь, что человек не может вечно нажодиться в том месте, где чувствует себя в безопасности.

            Через покосившийся забор я перемахнул в овраг, поднялся по противоположному склону и нырнул в кустарник. В этом месте город врезался в лес глубоко, как танковые клинья Гудериана в нашу оборону в 1941. Поэтому я шел через лес, а справа от меня виднелись жилые дома. Не встретив ни гуляющих влюбленных, ни уединившихся от общества пьяниц, я добрался до последней улицы города,  ведущей к городскому кладбищу, которого я только что избежал, пересек ее и углубился в лес, который уже можно было считать пригородным. Я шел по тропинке с лужами, в которых  недавний  дождь  утихомирился, словно Дон Жуан в доме престарелых после бурно прожитой жизни. Слева и справа от меня начинались следы непролазности и чащобности. Когда эти признаки стали совсем подавляющими, лес оборвался и я вышел на его опушку, располагавшуюся на крутом пригорке, как будто лес не хотел спускаться вниз и решил обойти ложбину справа. 

              Я уселся на обыкновеннейшее бревно, затащенное любвеобильной молодежью в кусты, располагавшиеся несколько впереди опушки, словно отряд пращников перед выстроившимся для боя войском. Меня было не видно, а обзор был неплохой. Слева от меня стоял очень приличный деревянный ресторан в затейливой резбе. Он так и назывался “Опушка”. В более счастливые времена рядом с ним был загорожен участок, на котором жили пятнистые олени, съеденные впоследствии без остатка. За рестораном сбегала по крутому склону горы деревня, слившаяся с городом до состояния пригорода. Прямо под ногами у меня переливалось в лучах солнца серебристой рябью озерцо, точнее небольшой пруд, возникший, когда сток здешнего ручья перегородила построенная дорога. На его берегах сидели в ожидании удачи рыбаки, а с противоположного склона оврага к нему сбегали, словно стадо к водопою,  возникшие на месте растащенного на частные участки совхозного сада дачи.  Впереди расстилалась покрытая участками леса, дачами, деревенскими домами, садами и лесополосами долина, уходившая, словно жизнь в семнадцать лет, куда-то в манящую неведомую даль. 

Над моей головой летели высоко-высоко друг за другом две пары реактивных истребителей, оставляя за собой длинные хвосты из отработанного водяного пара. Первая летела как положено: за ведущим на положенном расстоянии ведомый. А вот вторая летела неправильно: ведомый прижимался к ведущему почти вплотную, как будто был охвачен желанием поболтать и не мог дождаться посадки. И над всем этим висело осеннее солнце, льющее в душу тепло и успокоение.

                Но не было покоя в моей душе. Говорят, перед внутренним взором утопающего человека проходит вся его жизнь. Примерно то же самое происходило перед моим внутренним взором: я перебирал в памяти цепь событий, приведших меня к двери с отодранным звонком, провод от которого кто-то пытался поджечь спичкой, словно выбирал из сельского колодца ведро с водой. Было бы, разумеется, сильным преувеличением сказать, что я всю жизнь был самым послушным и примерным мальчиком, но убивать меня было явно не за что. Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление.

               Я зарабатываю на хлеб свой насущный частным сыском, но особой известностью не пользуюсь, дела веду мелкие, подвигов не совершаю и дорожку никому не переходил. Разыскиваю я в основном пропавших людей. И в родной город приехал исключительно в поисках одного такого пропавшего южанина. Доходов больших тут не наживешь, но и крупных врагов тоже. Поэтому месть и зависть исключаются. Остается только предположить, что в меня пальнули по ошибке или развлечения ради. Только вот не произвели на меня эти ребята впечатление людей, которые легко ошибаются или стреляют по прохожим от нечего делать.

               Итак, вы после долгого отсуствия приезжаете в родной город – а этот город был мне родным, поскольку я в нем родился и вырос – бродите по его улицам, где, кажется, у одного из старых фонарей пятидесятых годов можете встретить самого себя, только гораздо меньших размеров, в вас оживают воспоминания детства – и тут вас хотят прикончить. Грустно ложиться в могилу с только что ожившими воспоминаниями детства.
Передо мной, как перед былинным богатырем, лежали три дороги. И самым правильным решением  при таком положении дел было бы встать и пойти вслед летящим самолетам. Там за лесом в полутора часах ходьбы находится небольшой разъезд, давно уже оказавшийся в черте города. На нем вечером остановится пригородный поезд, на котором можно добраться до крупной станции и пересесть на междугородний. Утром я был бы в Москве или каком-то другом месте, где можно было бы отсидеться. Можно было бы пойти и в противоположную сторону, налево. Там проходит большак до соседнего областного города, там можно поймать попутку или сесть в междугородний автобус. В конце концов, идти можно было в любую сторону, только не в обратную, поскольку, если я не ошибся  и  эти ребята на самом деле находились на государственной службе, меня уже должны были искать все патрули, а все выезды из города для меня были перекрыты.

                   Но человек странное животное: он склонен мыслить разумно, а поступать неразумно. Поэтому я встал и пошел назад, руководствуясь правилом средневековой арабской мудрости “Не ищи приключений, но и не убегай от них”. Кроме того, как ни крути, а если эти ребята действительно приехали за мной из первопрестольной, то еще не известно, где мне было безопаснее, в родном городе в котором я имел  кучу друзей и знакомых, а они  были совершенно чужими, или в Москве, где чужим был скорее я.

 Прежде всего необходимо было переговорить с теми из моих приятелей, кто хорошо знал положение дел в городе, а для этого необходимо было позвонить. Телефон стоял на последней улице, которую я только что пересек,  прямо посреди леса, одинокий, как забытый отступающей армией часовой. Он представлял собой  обычное сооружение в виде собачьей будки, только приподнятой над землей на четырех ножках и железной. Будка была хромой на две ноги из четырех и такой низенькой, словно како-то маломерок решил с ее помощью отомстить всем, кто длиннее его, поскольку разговаривать в ней можно было только наклонившись в три погибели.  Я не стал произносить заветного заклинания “Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом,” а просто наклонил голову, поскольку даже поднятая на четыре ножки будка была низковата для меня, и засунул голову внутрь, словно самоубийца в духовку после того, как включен газ.

              Внутри висел обычный телефон-автомат с погнутым диском. Прямо на крышке телефона гвоздем был выцарапан номер девицы, которая будет всегда рада звонку мужчины и за сравнительно небольшую плату окажет плотские услуги. То ли вышеупомянутая девица не знала о существовании данного объявления, то ли была с ним согласна, но попытки закрасить его не наблюдалось. Прочие , немногочисленные, впрочем, номера были записаны звонившими просто для памяти и удобства набора. Подарком судьбы было то, что телефон еще не успели переделать снова в платный и он работал по законам военного коммунизма, с презрением отказавшись от оплаты в две копейки за разговор. Но пользы из этого подарка извлечь удалось мало, поскольку связаться по телефону с нужным человеком становится труднее, чем с братьями по разуму, именно в то время, когда он тебе больше всего нужен. Для начала пришлось набрать “09”. Трубка чуток попищала и очаровательный женский голос произнес:                                                         -Справочная “09”. Ждите ответа.

Я чуть было, не удержавшись, не ляпнул:

-Какой у  Вас приятный голос!

Но сразу же сообразил, что приятный голос, которому место на оперной сцене, был записан на пленку для потребы местной телефонной станции, поскольку Судьба  обожает с садистским удовольствием наделять людей теми качествами, которыми они не могут воспользоваться в течение всей жизни. На запись вряд ли могла подействовать моя нехитрая уловка, срабатывавшая, впрочем, безотказно в 9 случаях из 10. Через несколько мгновений прозвучал и живой голос далекой девушки из справочной, но никаких поползновений говорить приятности он в моей душе не пробудил. Взамен он добросовестно назвал мне два номера, которые можно было узнать за один раз. Телефонная инструкция была столь же жесткой, как наставление по стрельбе из АК-47, требовавшее стрелять только очередями. У бывалых бойцов очередь состояла из двух патронов, поскольку меньше использовать нельзя, а больше ни к чему.  Я крутил постоянно застревавший диск, словно барабан нагана с одним патроном, и постоянно справляясь по  “09”,  обзванивал знакомых, которым мог доверять, но в ответ раздавались или длинные гудки, или короткий ответ “уже не работает”, или “уехал”. И несмотря на то, что надежных знакомых было мало, времени на них пришлось потратить много. И без толку. Единственным звонком, заслуживающим слова «разговор», стала беседа с милой женщиной, до которой я дозвонился после долгих усилий.

-         Вас слушают, - сказал в трубке приятный женский голос. Я попросил пригласить нужного мне человека. Голос сразу же перестал быть приятным:

-         Он тут не проживает.

-         А не подскажете, как его найти? – собрал я в кулак всю наличную вежливость.

-         Не знаю,- ответил тот же сухой голос, принадлежавший, казалось, богине Судьбы, а не обычной земной женщине, добившейся развода. “И не хочу знать!”- слышалось в этом голосе.

Не тратя попусту времени на прощания, я повесил трубку, чтобы не повесится самому. Нет смысла встревать в чужие драмы тем, у кого своих хватает.Когда последний набранный номер ответил длинными простуженными гудками после долгих, как муки грешной души переходов с одной телефонной станции на другую, сопровождавшихся разнообразным переливчатым пиликаньем, я уже не ждал, что кто-то вообще возмет трубу. И тут ее подняли. Голос, который я знал наверное уже тысячу лет, сказал коротко:

-Слушаю.

-Мне Игоря,- сказал я чисто для приличия.

-Вы ошиблись,- ответил тот же голос, и в трубке вновь запипикали гудки, словно многоточие к тому, что мой собеседник не счел нужным досказать. Многоточие получилось достаточно длинным, поскольку я был твердо уверен, что собеседник меня узнал. Было чему удивиться. Как бы то ни было, а приходилось признать, что сегодня не мой день для телефонных переговоров.

 

      Поиск закончился тем, что даже переночевать мне было негде, поскольку уж куда-куда, а в гостиницу, где я остановился в надежде провернуть дело в день или два, возвращаться было совершенно невозможно. Приходилось забыть о совсем еще новой зубной щетке и начать новую жизнь, словно благородному мужу после того, как он ушел из дома, оставив все имущество жене. Нельзя было идти и на “малину”. Там имеют осведомителей и уголовники и те, кто их ловит. В первом случае мое еще не остывшее тело к утру будет второпях предано земле на какой-нибудь помойке, а во втором мне придется погибнуть из-за сопротивления при задержании. Покойнику трудно доказать, что он и не думал его оказывать.

        Я вынул голову из телефонной будки, словно поджаренную курицу из духовки, разогнулся до человеческого роста и неспеша, прогулочным шагом пошел по пригородному лесу в обратном направлении. У меня в этом городе хватало знакомых и без телефона. Когда я спускался с горы, мне на руку опустился теплый, нагретый солнцем полиэтиленовый пакет, гонимый, как и я, ветром жизни по миру. Очевидно, он почувствовал во мне родственную душу такого же бесприютного странника. Но хотя от него исходило приятное тепло, я стряхнул пакет прямо на землю.  Он немножко обиженно потрепыхался и полетел дальше, гонимый тем же теплым ветерком, который скоро ожесточится от тягот жизни, превратиться в холодный ветер поздней осени и начнет рвать листву с деревьев и крыши с домов.

         В старом довоенном доме, построенном  из кирпича первых пятилеток для иностранных рабочих, создававших наши заводы, жил мой почти такой же старый приятель. Ко времени моего посещения крипич в отличие от дореволюционного уже начал крошиться. Когда я защел через распахнутую, словно русская душа, дверь в ободранный подъезд, не белившийся и не красившийся, похоже, с довоенных времен, и поднялся на две деревянные ступени, меня сразу насторожила дверь его жилплощади: слишком уж дорогая была эта бронированная игрушка. Зная моего приятеля, трудно было предположить, что он до такой степени разбогател. Даже если допустить, что он мог получить наследство от богатого дядюшки, он вряд ли стал бы так роскошествовать. Нельзя сказать, что я рванул эту дверь ,  как рвут дверь вражеского дота, чтобы бросить внутрь гранату, но все же  открыл ее  не без опаски. Если бы внутри оказался вражеский дот, было бы меньше разочарований, поскольку за бронированной дверью помещение было отделано так тщательно, как моему старинному дружку не могло прийти в голову это сделать даже после получения наследства. Дорогие обои не могли истребить духа казенщины, веявшего из самой современной и дорогой офисной мебели. У стена была прислонена вывеска “Агенство недвижимости”, за столом, заваленном бумагами,  сидела ухоженная девушка с выкрашенными в жгучий черный цвет волосами и смотрела в окно на неухоженный проезд между двумя домами, поскольку настроение у нее было явно под цвет волос.  Трудно сказать, что ее так привлекало в этом запустении, но она не сочла нужным повернуть голову, чтобы посмотреть на меня.

           Я поздоровался. Крашеная дева повернула голову в моем направлении и, не отвечая на приветствие, молча посмотрела на меня взглядом, в котором читался вопрос, когда я покину помещение. На ее лице было написано презрение и отвращение к окружающей действительности, частью которой был и ваш покорный слуга. Человека с таким выражением лица спрашивать о чем-то себе дороже. Поэтому, чтобы не выглядеть совсем уж глупо, я спросил, не занимаются ли они куплей-продажей участков под картошку в очень сельской местности.

-         Нет,- прозвучал короткий, словно приговор военно-полевого суда,  ответ. И, утратив интерес ко мне, дева снова отвернулась к окну. Я ушел по-английски, не прощаясь, закрыв дверь так тихо, словно в доме был покойник. Почему-то принято больше всего заботиться о покое тех, кого меньше всего можно побеспокоить.

  Вообще говоря, в таких случаях полагается пройтись по соседям, поспрашивать их о житье-бытье моего старинного приятеля Ржавого, известного в миру под более спокойным именем Олега Пичугина, но что-то внутренне препятствовало мне сделать это. Возможно, это было опасение услышать в ответ, что Олег Пичугин, известный среди друзей как Ржавый, ушел из жизни несколько лет назад, замерзнув в нетрезвом виде на улице, поскольку больше всего людей тянет напиться в самые сильные морозы; их нельзя осуждать за попытки сопротивляться климату.

      Ноги сами занесли меня сюда, в этот двор, который  мне было больше всего противопоказано посещать. Потому что тут, во дворе обычной пятиэтажки, среди почерневших от времени заборов и сараев, в настоящее время снесенных, прошло мое детство. Обычно когда взрослый человек посещает дворы своего детства, он удивляется тому, какие они маленькие, поскольку сам он с тех пор сильно вырос. В моем случае все было наоборот: двор сильно расширился за счет соседних дворов, потому что были снесены все заборы, не известно зачем отделявшие их друг от друга. Снесен был и участок по производству сладостей, открытый в здании бывшей церкви, чтобы обеспечить трудящихся земными сладостями в противовес небесным. Одновременно он обеспечивал и повышенную копоть неба за счет котельной, работающей на твердом топливе – двойная безбожная пропаганда.

         Я стоял на том месте, где когда-то находилось ограждение с двумя похожими на железных людей кожухами газохранилища  внутри него: дом тогда еще не был подсоединен к газовой сети и время от времени во двор приезжал большой грузовик с белой емкостью. На емкости имелась  продольная полоса с надписью “Пропан-бутан”, красная словно рубец на сердце от несчастной любви. Теперь на месте газохранилища выросли деревья, которые я помнил еще прутиками молодых побегов. В их тени стояла обычная скамейка, принесенная откуда-то заботливыми влюбленными. Двор изменился, но отнюдь не стал более ухоженным. Зачем я пришел сюда и чего жду увидеть? Самого себя выходящего, выходящего из кустов в разбитых сандалетах?

           И тут я почуствовал на себе чей-то взгляд. Я поднял голову и увидел неподалеку от себя, в соседнем дворе, который ныне не отделяет от дома сталинской постройки железная решетка забора, единственная на всей улице, человека, не вызвавшего у меня особого восторга. У Хмыря, как я сразу окрестил этого типа, был видок не очень здорового человека. А худым он был до такой степени, что рубашка, то ли оставшаяся с преждних времен, то ли доставшаяся с чужого плеча, висела на нем, словно на огородном пугале. Лицо было землистое и отрешенное. И на этом полумертвом лице жили глаза, смотревшие на меня, словно я был не в десяти шагах, а где-нибудь на другом краю долины и он не мог меня толком разглядеть. Весьма необычные для наркомана глаза. В этом взгляде было что-то печальное, как у безногого старика, пытающегося вспомнить, глядя на молодых бегунов, как он когда-то выиграл соревнование в своей школе. Или как у бойца из отряда, оставленного прикрывать отход, когда он глядит вслед последним уходящим рядам. Или как у человека, вдруг встретившего на улице женщину, похожую на девочку, в которую он был когда-то тайно влюблен, а теперь за давностью времени  не может определить, она ли это. Я так и не смог определить, что же в нем было, в этом взгляде, и от того еще больше насторожившись, повернулся и пошел прочь, чувствуя спиной его взгляд.

            Удачно проскочив две улицы, я остановился возле витрины ювелирного магазина, в котором девица в платье в обтяжку призывно обращалась к прохожим с одним  деловым предложением:”Если любишь -  докажи.” И протягивала вперед руку с ладонью объемом с ковш двухкубового экскаватора.  Не то чтобы я собирался доказывать деве, зарабатывающей на жизнь не самым умным способом, свою любовь, но вот проверить, есть ли за мной слежка, явно не мешало.  Слежки не было: по-видимому, Хмырь остался на том конце долины.

            Миновав еще один уютный дворик, я вышел на улицу, где начиналась одноэтажная застройка прошлого века, в основном деревянные жилые дома, и уперся в лавочку “Горячий хлеб”, представлявшую собой окошко, пробитое прямо в стене длинного кирпичного зернохранилища для удобства торговли из частной пекарни, расположенной по другую сторону оной. Окно пришлось пробивать потому, что зернохранилище было повернуто, как в сказке, к улице задом, а к хлебозаводу передом, и перевернуть его не было никакой возможности. Вывеска была выполнена разноцветными буквами и расположена полукругом над окном. Встретить ее в этом не самом посещаемом месте было так  же неожидано, как посреди пустыни. Народу около нее, во всяком случае было не больше, чем около одинокого саксаула в Черных песках.

У меня сжался желудок то ли от голода, то ли от нервного потрясения. Не мешало бы перекусить, учитывая то печальное обстоятельство, что последний раз я ел утром, причем моей жертвой был пирожок с повидлом, проходивший среди своих под кличкой “мальчик-с-пальчик”,  и чашка кофе. Истосковавшаяся по общению продавщица открыла окошко с радостью Робинзона, учредившего от нечего делать на своем острове мелочную торговлю. Лицо продавщицы напоминало корку на батоне.Я просунул в окошко деньги, и, получив обратно буханку действительно горячего хлеба и сдачу, сказал:  “Спасибо.”  Лицо продавщицы расплылось от удовольствия, словно блин по сковородке. Я раздирал буханку изумительно пахучего, необыкновенно вкусного хлеба с хрустящей верхней корочкой, словно дикарь добычу в каменной пещере, но когда я дошел до половины буханки, мой взгляд упал на свежепочиненное здание напротив. На здании был огромный крест. И тут я вспомнил одного проповедника, с которым встретился совершенно случайно в одном из домов отдыха в Подмосковье, куда меня пригласили охранять какое-то сборище проповедников именно этого отклонения от генеральной линии христианства, собравшихся со всей страны, чтобы под руководством прибывших из-за океана наставников повысить свой профессиональный уровень. Тогда мне показалось, что знакомство было случайным, хотя сам проповедник настаивал на предопределении свыше. На прощание он подарил мне тонкое, словно старая ханжа, евангелие, самое дешевое из возможных, на тонкой газетной бумаге, пожелтевшей еще до того, как на ней было что-то напечатано. В неожиданных случаях следует искать неожиданные решения.

               Дожевывая на ходу то немногое, что еще оставалось от буханки, я перешел улицу, посмотрев, как и подобает законопослушному гражданину, не желающему увеличивать число дорожных происшествий в стране, сначала направо, а затем налево.Сделал это я, разумеется, не потому, что движение по дороге было чересчур напряженным, а из стремления проверить, нет ли за мной слежки. Не обнаружив ничего подозрительного, я прошел через узкую, словно врата в Царствие Небесное, как их представляют наши раскольники, калитку, прошел по двору к дверям и открыл их.

            Внутри передо мной открылись две дорожки, одна налево, другая направо. На них не было указателей с надписями вроде «Налево пойдешь...», поскольку обе вели к спасению души, только в этот час по ним никто не шел, кроме меня. Да и я, честно говоря, пришел в молельный дом не столько для того, чтобы замаливать многочисленные старые грехи, сколько для того, чтобы совершать новые. Заслышав какой-то неясный разговор, я свернул налево, открыл еще одну дверь и оказался в небольшом помещении с окном, забранном решеткой, замысловатой, словно пути господни. Увы! И здесь люди не верили во всемогущество божье, способное обеспечить сохранность имущества, если хорошенько помолиться. Над решеткой нависали белые безликие жалюзи из непорочного пластика.

            За обычным конторским столом у окна сидел упитанный мужчина с запорожскими усами и смотрел на меня так, словно ждал моего прибытия прямо с утра, поскольку я должен был стать участником тайной вечери. У него была круглая голова с круглым лицом, под которым отчетливо округлялся второй подбородок над еще более округлым животиком. Стрижка у мужчины была настолько короткой, что его голова напоминала кочку в синайской пустыне, по которой только что прошли, убегая из Египта, израильтяне со своими стадами.

Слева от меня у стены стоял большой представительный полированный стол. Справа и слева жались у стенок, словно провинившиеся школьники в кабинете директора, книжные шкафы, забитые бумагами. Сейфов в помешении было сразу три. Один из них, самый маленький, стоял на полу с открытой дверкой, словно приглашая положить в него что-нибудь не очень нужное, поскольку дверца явно никогда не закрывалась по каковой причине его использовали в настоящее время в качестве подставки для цветка, представлявшего собой странную смесь лопуха и фикуса. Цветок безуспешно пытался добавить зелени в  огромную карту Израиля, сплошь покрытую желтыми пятнами пустынь, висевшую за ним на стене. Маленьким странам  вообще свойственно стремление увеличить себя любым способом. В правом нижнем углу карты имелась надпись на иврите, значки которой больше напоминали эсесовские молнии.

            Второй сейф, окрашенный темно-синей масляной краской, тяжело задумался над загадками спрятанных в него бумаг в углу слева от меня. Третий сейф был самым новым и самым элегантным, он стоял на почетном месте у окна, одесную полного мужчины, и, как и все элегантное,  предназначался явно для того, чтобы принимать в себя наличные. Рядом с ним на стуле, покрытом темно-красным лаком для сокрытия царапин, стоял электрический чайник “Филипс”.

              Я поздоровался и коротко изложил суть дела. Круглоголовый задумался, словно английский мятежник семнадцатого века, размышляющий над вопросом казнить или не казнить короля Карла Первого.

-         Это какого же Анатолия? – спросил он, потерявшись в догадках, поскольку иногда догадаться о чем-то труднее, чем попасть в Царствие Небесное. Ибо по одному имени собственному подчас разыскать человека действительно сложно, а родовое имя осталось мне не известным, поскольку, откровенно говоря, на вторую встречу я не очень рассчитывал.

-         Он у вас кем-то вроде внештатного проповедника,- попытался уточнить я.

-         У нас все проповедники. В той или иной степени,- усмехнулся в запорожские усы мой собеседник, явно довольный произведенным впечатлением от массовости работы.

Настала моя очередь задуматься. Если толком не известно, как человека зовут, можно его найти по описанию внешности. А внешность у Анатолия была более чем примечательной.

-         Он безногий, - выложил я на стол неуместный в доме божьем козырной туз. Пошевелив усами, круглоголовый полез по морщинам на лбу за уточнениями в справочную службу своей памяти.

-         А какой ноги у него нет, левой или правой? – снова уточнил он.

-         Обеих. И одной руки.

-         Это который из Липовки? – сразу оживился мой собеседник, словно воробей в предчуствии весны.

-         Здешний, - остудил я его нечаяную радость. – Это сколько же у вас народу, что вы даже таких людей не знаете?

-         Много, - усмехнулся круглоголовый с удовлетворенностью господа бога, воочию наблюдающего исправление рода человеческого. И у него были для этого все основания, поскольку еще совсем недавно всю эту секту можно было уместить, словно делегатов первого съезда РСДРП, в очень небольшом помещении.

-         А в какой он церкви? – снова принялся меня исповедовать круглоголовый, ибо каждая секта склонна считать себя церковью.

-         В вашей.

-         Я хочу сказать, к какому приходу он относится?

На это ответить мне было настолько нечего, что я только пожал плечами. Тогда круглоголовый снял трубку телефона, выглядевшую в его пухлой лапище совсем крохотной, и позвонил какому-то Алексею Алексеевичу, изложив мою просьбу от своего имени. Алексей Алексеевич также был не всеведущ и знал не больше моего собеседника, но посоветовал обратиться в Пригородный приход к Афанасию Ивановичу.

-         Александр Александрович, ты вернешься-то когда? – перешел к деловой части мой собеседник. – Мне бы платежки отвезти надо. Ибо даже полностью сосредоточившись на Царствии Небесном, не надо забывать подписывать платежки.  Получив заверения насчет платежек, круглоголовый снова набрал номер:

-         Александр Александрович, опять ты? – удивился он. – Извини: набрал машинально.

После того, как мой собеседник попал на какую-то Таню, номер которой он не набирал, ему удалось наконец добраться до Афанасия Ивановича, которого дома, впрочем, не было. Вместо него дома дневалила его жена, признавшая доводы круглоголового достаточно убедительными, чтобы заглянуть в списки членов общины и сообщить мне домашний адрес Анатолия. Телефона у него не было. Попрощавшись, я вышел, сжимая в руке заветную ядовито-желтую бумажечку размером с два спичечных коробка, которую обычно используют, чтобы  загаживать стены объявлениями. На обратной стороне бумажки чувствовалась полоска клея.

            Навстречу мне попался человек, каждое движение которого было попыткой пуститься в пляс. Именно так он разводил руками и даже пытался одновременно присесть, поскольку пляска явно намечалась вприсядку. Похоже было, бедняга пережил какое-то нервное потрясение в жизни. Редкие прохожие посматривали на него весьма косо. Я же его понимал и не осуждал, поскольку знал, что пути господни неисповедимы и такое может случиться с каждым.

            Повертев в голове мысль, не купить ли мне пузырь водки в ларечке, мимо которого проходил, я с сожалением от нее отказался: явно не тот случай.

О дальнейших похождениях отечественного частного детектива многоуважаемый читатель может узнать, кликнув строчкой ниже

Уважаемые читатели!

В связи с тем, что в настоящее время перевод средств посредством отправки sms на короткие номера блокируется по независимым от редакции причинам, просим все транзакции производить посредством системы web money.



© Copyright 2009 Творческое сообщество!
www.webmoney.ru